Но насколько я знаю, он не был близким другом твоего отца, а значит вряд ли был в курсе каких-то личных дел.

— Что, если его шантажировали не по личному делу? Что, если это было связано с МиКрейтом?

— Первые переводы начались больше двадцати лет назад, Ковальский тогда не работал в компании.

— Больше двадцати? — округляю глаза. Это как же глубоко надо было копать, чтобы зайти так далеко?

— Да, почти двадцать два года назад.— кивает он и с улыбкой добавляет: — Тебе тогда было пять лет по идее. Не помнишь, случайно, ничего такого за что отца могли бы шантажировать?

Он произносит это в шутку, смеясь, но видя мое выражение лица, тут же замирает.

— Алиса, — Скалаев подходит так близко, что я чувствую его дыхание и могу в мельчайших деталях рассмотреть красную сеточку сосудов в уставших глазах. — Ты что-то помнишь?"

"Его руки ложатся на мои предплечья и он смотрит на меня с таким теплом и беспокойством, что я поневоле расслабляюсь. В этот момент я даже не особо злюсь на свое тело за то что так реагирует на него, за то что позволяет Марату так влиять на меня, потому что как бы я ни сердилась на него, сейчас мне это нужно.

— Возможно. Но… Когда именно был совершен первый перевод?

— Сейчас посмотрю, — он снова начинает рыться в ворохе бумаг на столе, а я вдруг понимаю, что ответ мне вряд ли что-то даст. Мне было пять лет. Я не помню точную дату, когда видела ссору своих родителей. В моей памяти почему-то всплывает лето, но я не уверена, что это не плод моего воображения. В голове стоит картинка нашего с мамой путешествия, мы гуляли в парках, она, кажется, была в легком платье… каждый день покупала мне мороженое и много смеялась. Да, это точно было лето. Но произошла ли ссора сразу после этого или просто мое подсознание склеило именно такую картинку, я не знаю.

— Первый платеж на этот счет датируется августом, банк греческий, это все усложняет.

— Греческий? — не знаю почему это меня так удивляет, у меня все равно нет никаких разумных теорий и предположений.

— Если бы платеж был внутри страны, моим людям было бы легче все выяснить. Но они это сделают. Если понадобится — отправятся в долбанную Грецию, но мы разберемся, принцесска.

— У нас нет времени, — угрюмо заключаю. — У нас нет времени тыкаться в темноте.

— Я знаю, — заверяет меня Марат. — Но мы делаем все возможное.

— В официальных данных мы ничего не найдем. Если мы хотим докопаться до правды, надо порыться в его личных бумагах. Я, конечно, не надеюсь, что в его сейфе нас ждет записка с чистосердечным признанием, но в его доме у нас больше шансов найти что-то полезное.

— Ты права, — кивает он, но когда я предпринимаю попытку выйти из кухни, он хватает меня за руку и заставляет остановиться. — Принцесска, что такого произошло, когда тебе было пять лет?

— Он убил мою маму.