И все же он — человек великой силы, я ощущал ее жар, когда он смотрел на меня. Знаешь, это очень унизительно, смотреть в глаза мужчине и понимать, что по сравнению с ним ты — червяк. После суда носильщики принесли его в мою камеру, посадили напротив меня и ушли, оставив нас наедине. Хотя император прекрасно понимал, что даже в кандалах я могу вышибить из него дух одним ударом. Я поклонился, и он велел мне встать. По его приказу меня учили альпиранскому языку, поскольку по законам империи подсудимый должен понимать каждое слово, произнесенное в суде. Император спросил, нет ли у меня каких-либо жалоб, я ответил, что нет. Потом он спросил, чувствую ли я свою вину за смерть Светоча, и я снова ответил отрицательно. Тогда он поинтересовался почему. Я ответил, что был солдатом на службе Веры и Королевства. Он лишь покачал обтянутым тонкой кожей черепом и обозвал меня лжецом. «Это твоя песнь говорит тебе, что ты поступил верно», — сказал он. Он знал, понимаешь? Каким-то образом он все узнал, хотя в нем самом я различал лишь слабый отголосок дара. Он объяснил тогда, что все, восходящие на императорский трон, обладают одним и тем же даром: способностью различать истинную силу людей. Не величие, не милосердие и даже не мудрость. Лишь силу, скрытую в человеческой природе, которая со временем так или иначе проявится, иногда — с печальными последствиями. Незадолго до войны император начал изучать характер силы, которой обладал Светоч, и то, что он обнаружил, сильно его смутило. При дворе состоял еще один человек, куда более яркий, чем Светоч, но предпочесть его значило дать основания для обвинений в фаворитизме. А это — очень серьезное обвинение в стране, где любой человек может взойти на трон милостью богов и высших сил, для которых император — не более чем проводник. Мои действия разрешили его дилемму, поэтому меня оставили в живых и даже не подвергли пыткам. Как бы там ни было, император любит свой народ, и народные страдания от нашествия нашей армии превратили его милость ко мне в изощренную пытку. «Если я и достиг какого-то величия, — сказал он мне, — оно заключается лишь в победе над ненавистью, которую ты заронил в моем сердце. Императору не подобает подобная роскошь». Как я уже говорил тебе, я чувствовал себя перед ним полным ничтожеством, и его слова лишь усилили это чувство. Знаешь, я пытался последовать его примеру и вести эту войну, не поддаваясь ненависти. К сожалению, твой народ разрушил мои честолюбивые надежды.

Ваэлин взял кожаную сумку, в которой лежало послание, записанное с его слов братом Харликом, и накинул лямку на шею пленника. Тот дернулся и заскулил, но при виде кривой улыбки Аль-Сорны притих.

— Передашь генералу… Этому, как там его?.. Токреву, — сказал Ваэлин, похлопав по сумке.