Оторвал ее от коврика и повалил на кровать.

— Саш! — она вскрикнула он ощущения упругой головки, вмиг вошедшей в нее.

— Да, дорогая, — мои губы с жадностью ласкали ее сочный ротик. — Так не больно?

Теперь молчала госпожа Синицына, часто дыша и чуть подаваясь мне навстречу. Она застонала, шире разводя ножки и вонзая ноготки мне в ягодицы. Плавными толчками, я входил все глубже, наполняя юное лоно. Восторг от ощущения ее трепетного тела захватывал меня так стремительно и сильно, что я побоялся взорваться намного раньше ее. Но нет, она вскрикнула первая и задрожала, затряслась всем тоненьким телом. Я кончил через несколько мгновений от ее вскриков и сладких укусов в мое плечо.

Госпожа Синицына крепко обхватила меня руками, и когда я шевельнулся, чтобы лечь на бок, сказала:

— Пожалуйста, не выходи. Хочу лежать так вечно.

— Ты можешь залететь, — прошептал я, сам не знаю, это было утверждение или вопрос. Если вопрос, то… За тысячи лет я должен понять, что такие вещи нельзя спрашивать у девушки, которую любишь. Ведь это не что иное, как выражение скрытой мужской трусости; демонстрация опасений, которые унизительны для наших отношений.

— Залететь? — Айлин, наверное, не поняла меня и сказала: — Да, я сейчас летала. И, кажется, до сих пор лечу. Я в облаках! Боги, ну почему мы это не делали раньше⁈

— Может потому, что не были достаточно взрослыми, — я шевельнулся в ней, и она издала долгий звук «М-м-м», полный небесного блаженства.

А потом, чуть ослабив объятия произнесла каким-то особым волшебным шепотом:

— Хочу ребенка от тебя. Я знаю, ты не женишься — я этого совсем не прошу. Но еще я знаю, ты от меня никогда не отвернешься. Ты не из тех людей, которые могут бросить.

— Может быть об этом… О ребенке рано думать. Айлин, это слишком серьезно. Я не хочу, чтобы ты осложнила себе жизнь, которая только начинается. У тебя впереди институт, — напомнил я, поворачиваясь на бок. — И ты права, я от тебя никогда не отвернусь, чтобы ни случилось.

— Я хочу как тот раз… — она села на кровать, взяла ладошкой моего воина, снова воспрявшего. — Ну, можно? Тебе же это нравится.

— Ты плохая девочка, — рассмеялся я.

— Да! — мои слова ее лишь раздразнили.

И в этот раз ее губы оказались куда смелее, но я смог продержаться дольше.

Как всегда, я не слышал писка эйдоса. Лишь на полпути к дому обнаружил, что там три сообщения. Первое, от графа Голицына и второе, от баронессы Евстафьевой — их я решил прослушать позже, придя домой. А вот услышать княгиню захотелось сейчас. От нее было аж два сообщения. Я не удержался, нажал боковую пластину:

«Елецкий, я понимаю силу твоего огорчения, но, увы, у меня ближайшие вечера заняты. Так что за туфлями только в четверг.