И припадал на левую ногу. Притом что природные его волосы — русые.

— Грим?

— Разумеется. Наш Ежи — мастер перевоплощения. Сядет завтра напротив тебя в кавярне, и ты его не узнаешь.

— Получается, шпион никуда не сбежал, а все эти месяцы спокойно жил в Варшаве?

— Да. И не просто жил, а расширил свою преступную деятельность. Решил встряхнуть польское общество. Поднять его на антирусский террор. Ох, пора его кассировать!

Сыщик и разведчик договорились, что будут обмениваться сведениями. Немногочисленная агентура отчетного отделения работала в поте лица, но пока без толку.

Теперь к ней присоединялись возможности сыскной полиции. Шансы поймать вождя боевцев повышались.

— Слушай, а как у тебя с жандармами? — уже уходя, спросил Алексей."

"— Никак, — ответил Сенаторов. — По закону, именно они у нас главные контрразведчики. Но работать не хотят. Уверяют Петербург, что здесь все благополучно, Варшава — сонное царство. Пока их самих не взорвут, они будут на этом настаивать! А по моим сведениям, польские социалисты создали некий «легион смерти» с целью террора. Против нас, ра зумеется. Возможно, Ежи Пехур как раз и есть руководитель этого легиона.

— Не возможно, а так и есть. На всех трех убитых офицерах были записки от его имени.

Вечером Лыкова вызвал к себе обер-полицмейстер.

— Как вы оцениваете действия титулярного советника Нарбутта? — поинтересовался он, стоя посреди кабинета.

— Как преступные.

Толстой поморщился:

— Обоснуйте!

— В феврале в Варшаве был убит подпоручик Яшин. Вы в нашу первую встречу, помнится, отвергали этот факт… Нарбутт с самого начала знал о нем, но скрыл преступление. Он решил вести розыск самостоятельно. В тайну был посвящен ряд его подчиненных, поляков по национальности.

Кто именно, выяснить невозможно — в отделении круговая порука, все отговариваются незнанием. Известно лишь, что среди них был покойный Степковский.

Самодеятельные усилия Нарбутта успехом не увенчались. Между тем убийца — теперь мы знаем, что это Аркадиуш Млына, он же Ежи Пехур, — совершил новые злодеяния. В марте он зарезал пристава Емельянова, известного строгим отношением к местному населению…

Толстой перебил:

— А ведь я многократно просил его быть человечнее! И вот результат.

— …Нарбутт и его сообщники снова промолчали, — продолжил Лыков.

— Но они же хотели как лучше! — взорвался обер-полицмейстер. — Неужели вы этого не понимаете?

— Не понимаю, ваше превосходительство. Убивают русских офицеров, а сыскная полиция знает, но молчит. Не понимаю!

— Вы же сами общались с третьей жертвой, этим несносным штабс-капитаном Сергеевым. Я ведь приезжал в ресторан, беседовал с кельнерами. Отвратительное поведение, недостойное офицера!

— Значит, за это кишки наружу? — чуть не выкрикнул Лыков.