Странно, но она понимает без объяснений, что сейчас мне нужна тишина.

— Посиди в машине, — прошу. Нет, я не собираюсь брать Аниту с собой и показывать ей грязь. Принцессам не положено спускаться на дно, не для этого ее холили и лелеяли в ее царстве. — Послушай музыку, — протягиваю ей флешку со сборником моей любимой музыки.

— С тобой нельзя? — хлопает ресницами, заглядывая в мои пустые сейчас глаза.

— Нет, не стоит, — качаю головой. — Я постараюсь недолго, — хватаю ее за ворот пальто и целую. Нет, насилую ее рот. Когда я в раздрае и неадекватен, мне нужно выплеснуть эмоции, и сейчас я нахожу отдушину в Аните, забывая, что с моей девочкой так нельзя, она нежный цветок. Кусаю ее губы, сильно всасывая, не позволяя отвернуться, вызывая ее отчаянный стон. Укус, еще один, глубокий выдох в ее сладкий рот… и отпускаю, приходя в себя. — Прости… — смотрю на красные губы. У нее сбивается дыхание, взгляд нечитаемый. Это была плохая идея взять принцессу с собой. — Может, вызвать такси? — тихо спрашиваю, понимая, что шокировал ее сейчас своей грубостью.

В голове сплошной бардак, сам не понимаю, что творю.

— Нет, — упрямо мотает головой и трогает пальчиками изнасилованные мной губы. — Иди, я подожду.

Выдыхаю, выхожу из машины. Нещадно хочется курить, но в спешке я забыл сигареты в другой куртке. Стискиваю челюсть и иду к главному входу. В приемном покое узнаю, в каком отделении мать, покупаю в автомате бахилы, раздеваюсь в гардеробе и иду на третий этаж. Больница стандартная, с запахом хлорки и окрашенными в голубой цвет панелями. Морщусь от ощущения обреченности и еле уловимого запаха смерти. С детства ненавижу больницы. Мимо меня проходят врачи, медсестры, но всем плевать на посторонних. На посту узнаю, в какой палате Самойлова, объясняю, что являюсь ее сыном, и мне почему-то очень рады, до облегченного вздоха. Нехорошие ощущения нарастают.

Двери палаты приоткрыты, и пахнет оттуда не стерильностью — стойкий запах мочи и рвоты. Начинает тошнить уже с порога. Оглядываю шестиместную палату. Старушка сидит на кровати, пытаясь собрать редкие волосы в пучок. Одна из женщин под капельницами стонет и морщится, кто-то спит, отвернувшись к стене, и моя мать — бывший педагог с кучей грамот, которого рвет в больничную утку. Сжимаю переносицу, сглатываю, пытаясь преодолеть тошноту и отвращение. В такие моменты я предпочитаю называть мать просто женщиной.

Эта женщина выглядела плачевно. Бледная, с выступающим над верхней губой потом и сильным тремором. Круги под красными глазами, застиранный больничный халат и неопределённый возраст скатившейся на дно женщины. Она замечает меня и отворачивается к окну, утирая рот ладонью. Стыдно. Дышит тяжело, хватаясь за бок, и немного сгибается.