— Вот только кровать-то тут пока и есть, — Сергей, решив хоть частично продолжать блюсти обычаи, подхватил Лилю на руки и внес, если уж не через порог самого дома, куда привел под предлогом ""просто посмотреть"", то через порог уже полностью готовой спальни.

От вещей они избавлялись торопливо, неуклюже, путаясь в рукавах и складках упрямых зловредных тряпок, то и дело фыркая от новых приливов веселья, но лишь до того момента, пока Сергей не добрался до обнажившейся груди Лили. Вот тут им стало не до смеха: желание жаркое, тугое, безжалостное ударило в голову обоим, прокатившись оттуда по всем нервным окончаниям, замкнувшимся мгновенно в единое, неразрывное кольцо.

— Веснушки эти… дурею от их вида, — прохрипел Сергей, опрокинув Лилю на спину.

Обхватив мягкую плоть, он свел ее груди вместе, утыкаясь носом в глубину ложбинки, вылизывая, стремясь собрать одним движением языка как можно больше вкуса этого драгоценного золотисто-рассыпчатого по сладко-белому. И Лиля отвечала, гнулась напряженной дугой, льнула к его рукам, моля о большей ласке, запутывала пальцы в его волосах, тянула то обратно к губам, то снова прижимала к груди, даря крошечные укусы сильнее разжигающей боли. Сергей терся об нее, родную, мягкую, горячую повсюду, опьяняющую неповторимым запахом, сводящую с ума шепотом и стонами, добивающую остатки его разума и контроля бесконечными поцелуями. Вминался гудящим от мощной пульсации членом в обжигающую нежность ее плоти, смешивая щедрую влагу их общего желания, скользя так близко, взахлеб ловя трепет, удерживая от падения в окончательное безумие. Еще чуть-чуть, совсем немного, хоть полминуты этой райской пытки, потому что потом, когда сорвется, уже себе принадлежать не будет.

— Сережа-а-а, — взмолилась Лиля, обвивая его бедра ногами и не оставляя больше возможности изводить обоих ожиданием.

Ну вот и все, контроля больше не было, его будто никогда и не существовало, Сергею было уже не вспомнить, как это — хоть немного сдерживаться. Нельзя сдержаться, когда так, когда живьем да в открытом пламени, когда полыхаешь от головы до ног, насквозь, от всего что есть разумного до самого изначально-первобытного.

А после они лежали, тесно переплетенные, безнадежно открытые друг другу, изможденно молчаливые, оглушенно счастливые. И нечего было добавить к ""Люблю"", что уже выстонали, вышептали, выкричали в недавнем безумии.

Разве что — ""Хочу так всегда"".

ЭПИЛОГ курам на смех, коням на потеху

— Кто дура? Я дура? Да сама ты дура.

— Это я-то дура? Да ты дурее меня на все лето.

— Зато… зато… зато я рыжая, а это модно. А ты дура блондинистая.

— Я дура блондинистая? Да курва ты рыжая.

— Курва-а-а?..

— А ну, бабы, цыть мне, раскудахталися, дурынды мохнатые, ща Сам придет, узнаете, из чего уху варят.