Он сам себе казался одним из тех идиотов, что, посидев на экзотической диете, сбрасывают пяток кг, но потом, вернувшись к прежнему образу жизни, набирают все десять. Так и с его эмоциями. Там, в Апольне, он неожиданно узнал, что они, эти самые эмоции и чувства, у него не просто есть, но их безумно много, и любым из них можно наслаждаться так, как он прежде и не представлял. А теперь, вернувшись в серость своей обыденности, чувствовал откат, забирающий все краски чувств до последнего оттенка. Боль постепенно становилась онемелой безразличностью. Пофиг что есть, наплевать что делать, без разницы кто рядом.

Ежеутренние звонки Лексеичу — пожалуй, остались единственными несколькими минутами в сутки, когда он снова начинал вибрировать внутри, надеясь… На что? Да черт знает. На чудо, наверное. Именно так, на чудо. Но лимит чудес для него, похоже, был уже исчерпан. Причем по его же собственной вине, и пора было брать это раскисшее нечто, в которое он превратился, в руки и начинать выстраивать новую линию жизни.

""Надо увидеться"" — пришло смс от Юлии, и Сергей с тяжким вздохом набрал ответ, предлагая место и время, и поплелся в ванную приводить себя в божеский вид.

— Вот, — бросила девушка на столик в кафе какие-то бумажки с печатями, даже не присаживаясь и не глядя на него.

— Что это? — спросил Сергей, позволяя вине за ту обиду, воплощением которой сейчас были и сама поза, и выражение лица Юлии, беспрепятственно пробрать себя до костей. Он это заслужил и теперь именно стыд и должен оставаться единственным чувством, на которое он имеет право.

— Это заключение гинеколога и данные с первого УЗИ, — сухо просветила его она.

— И зачем они мне?

— Затем, что там указан срок — четыре недели.

Это твой ребенок, — Юлия вздернула подбородок и чуть повысила голос. — Я понимаю, для тебя это никаким доказательством не является. Ведь когда сам ходишь налево — так же и о других думаешь.

И снова жесточайшие угрызения совести стиснули свои безжалостные пальцы на его горле. Господи, до чего же он докатился? Вынуждает Юлю пройти через вот это унижение, а все только потому, что оказался бесчувственной скотиной, пользовавшейся ее телом, пока это было ему удобно и не в напряг. Теперь же, когда появились последствия, ведет себя как мерзавец.

А все потому, что с другой ему внезапно оказалось лучше… нет, не лучше. Просто как ни с кем больше. Но разве Юля в этом виновата? Или ребенок, которого она носит? Разве ребенок вообще должен кем-то восприниматься как чей-то косяк? Даже если он нежеланный? Не ребенок и не Юля разрушили то, что у него могло быть с Лилей. Только он сам, относясь к чувствам других, как к чему-то не слишком важному, по принципу ""да бог с ним, как-нибудь потом разберусь, ведь сейчас-то так хорошо"".