– Бабушка позвонила, и мы с папой тут же сорвались. – Денис видит за окном темень. «Сколько я провалялся, черт возьми?» Мама между тем продолжает: – Ты так долго не приходил в себя, уже думали скорую вызывать, но, слава богу, очнулся… Катя дала тебе успокоительное, и ты лег в кровать. – Она вновь дотрагивается до его щеки. – Как ты себя чувствуешь?

– Голова только… немного. – Он нехило преуменьшает. Виски ломит нещадно.

– Тогда отдохни еще. Потерпеть недолго осталось. Завтра встанем пораньше, соберем твои вещи. – Мама говорит те самые слова, о которых он мечтал в первые дни здесь: – Папа и бабушка посовещались, и тебя решили вернуть обратно. Видимо, совсем мы замучили Римму Аркадьевну… Ты помнишь, что произошло? Катя нашла тебя на полу без сознания, всего в слезах.

От одной мысли, что нужно объяснять, почему так получилось, телом овладевает тяжелая как свинец усталость. Он уходит от вопроса в спешке:

– Лучше скажи, как твоя рука?

Мама, не отрывая от него цепкого взгляда, досадно прикусывает щеку с внутренней стороны, видно понимает, что ответа не получит.

– Получше, – говорит. – Уже не так сильно ноет.

Денис отвлеченно теребит на своем запястье красную ниточку пряжи, вспоминая, как давным-давно ездил с классом на лыжню. Перед поездкой мама, наслушавшись неврастенического бреда своей сестры, схватила его за руку и сказала:

«Денис, дорогой, посмотри на свои запястья, видишь? Такие же, как у меня. В тебе от меня больше, чем от папы, так что… будь осторожен, хорошо? Опасайся горок, катайся на ровной поверхности и тщательно проверяй снаряжение перед выходом. По моей линии многие ломали руки: твоя бабушка из Толмачевки, помню, мой отец тоже ломал и брат его… Твоя тетя думает, это семейное проклятье, я ей, конечно, не верю, но все равно… Прекрати закатывать глаза, я ведь не шучу с тобой!»

Что тогда, что сейчас это кажется глупой причудой. Лыжня прошла весело, и ни одну руку он не сломал. Ногу, правда, вывихнул, но это не в счет. Мама перечислила всех, кого могла вспомнить, и, будто накликав этим беду, спустя много-много лет поскользнулась на кафеле и повредила запястье.

Но было ли это впервые?

Денис опасливо касается ее холодного гипса.

– Мама. – Нет уверенности, хороший ли сейчас момент, но все лучше, чем тянуть резину. – Ты ведь уже ломала руку когда-то, да?

Мамины губы сжимаются в полоску, почти белеют. Что-то мучает ее, и Денис подозревает, что именно.

– Не совсем. Это была трещина. И тоже ванна. Запнулась, когда…

– …Купала меня.

Ее глаза расширяются, рот приоткрывается, но не в удивлении, нет. В ужасе. Она моргает, и по ее щекам текут горячие слезы.

– Я так люблю тебя, сынок. – Голос ее резко делается мертвым.