Говорит:

– Тебе до Новосиба только с пересадками. Ты на велосипеде не доедешь.

Он не спрашивает, в курсе ли Катя и бабушка, потому что понял сразу – это побег. И Мурат не останавливает его. От этого колко и неудобно. Чего греха таить, Денис на одну роковую секунду допускает мысль, что он его как-то удержит. Стоило проехать мимо, не заниматься этим чистой воды мазохизмом.

– Я знаю. – Денис зарывается пятерней в светлые волосы на затылке и не придумывает ничего лучше, чем выложить весь свой маршрут, в надежде получить хотя бы щепотку неравнодушия.

– Ясно.

 – Мурат сдержанно кивает и произносит обидное: – Тебе нужно успеть до закрытия вокзала, а ты торчишь здесь.

«Действительно».

Колокольчик снова серебристо звенькает. Денис возвращается на улицу, хватает велосипед так сильно, что кожаные насадки впиваются ему в ладони. Сейчас. Прямо сейчас он уберет подножку и уедет отсюда. Зачем говорить «прощай» тому, кому на тебя с высокой колокольни?

– Стой! – Мурат выскакивает вслед за ним, тяжело дыша. – Не ты ли недавно выпендривался тем, что в отличие от меня не ссыкло?

– А ты сказал, что ничем не обязан мне! – Парировать получается до жалкого обиженно.

 – Я больше не буду совать свой нос в каждую щель! И ты прав. Я и так уже потратил здесь кучу времени.

Мурат останавливается в нескольких шагах.

– Поэтому и решил сбежать? Ты в курсе, что ведешь себя как ребенок?"

"– А ты-ы-ы, – Денис набирает побольше воздуха в грудь, – как бесчувственный мудак!

Некоторое время тишина звенит между ними лопнувшей струной. На этой абсурдной ноте можно и закончить, но ни один не желает отводить глаза, ни один не спешит идти на поддавки.

Должно быть, со стороны эта немая сцена выглядит по-настоящему уморительно, но Денис не ведет бровью.

– Это из-за меня?

– Ты про мое лицо или, – Денис неопределенно обводит рукой пространство заправки, – про это все?

Мурат нехорошо хмурится, мол, неужели непонятно, что все сразу?

– Да, – ответ прямой как рельсы. – Отпусти руль. Дай руку.

– Ага, разбежался.

Мурат устало закатывает глаза. Денис на это гневно фыркает. Когда Котов берет его ладонь в свою, он ожидает, что Мурат сделает это если не агрессивно, то сухо, так, словно это касание – лишь одолжение, последняя милость, вежливая и ничего не значащая.

Однако тот переплетает их пальцы тихонько, опасливо, будто они здесь не отношения выясняют, а готовятся танцевать вальс.

Мурат не поднимает взгляд, смотрит под ноги, гладит кожу запястья, задевая спутавшиеся шнурки-браслеты. Никто не решается что-то сказать, как-то объясниться или оправдаться. Оба молчат. Небо тянется мягким градиентом: от зияющей черноты над головой до дымчато-голубой ленты на горизонте.