– Неизвестно, как день сложится. Я-то привычный, давно натренировался по двое суток работать без сна: сутки отбарабанишь в дежурной группе, потом еще до поздней ночи домой не уйдешь. А тебе, наверное, тяжело будет.

– Нормально. Ты свою работу сделал, которую Аркадий поручил?

– Частично, – вздохнул он. – Мозгов не хватает. Для такой работы нужен коллектив человек в пять и времени побольше, хотя бы трое суток. А тут я один, дурак дураком, и сроки поджимают.

При этих словах Анна, стоявшая в длинном, до пола, махровом васильково-синем халате перед открытым холодильником, резко обернулась.

И снова на Романа плеснуло недоверием и подозрительностью.

– Слушай, Гудвин, а тебе не бывает стыдно признаваться в том, что ты дурак? Не боишься, что над тобой будут смеяться?

– Так надо мной всю жизнь смеются. Потому что рыжий и потому что вечно лезу куда надо и куда не надо со всякими безумными идеями. Я же тебе рассказывал, что меня называют фантазером и сказочником.

– И как оно тебе? Не обидно?

– Давай по порядку. – Дзюба отодвинул Анну от холодильника и закрыл дверцу. – Признаваться в том, что ты недостаточно умен и чего-то не понимаешь или не можешь сообразить, не стыдно.

Никогда и никому. Это если объективно. А если субъективно, то, конечно, масса людей страдает проблемами с самооценкой, и им признавать себя дураками просто невыносимо. Дальше: надо мной всю жизнь смеются, но мне это безразлично. То есть никак меня не задевает.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, меня так воспитали. Когда я был совсем маленьким, еще в детский сад ходил, меня никто не трогал. А как пошел в школу, так и началось. Рыжий-рыжий-конопатый-стукнул-дедушку-лопатой и все в таком духе.

Я к маме жаловаться побежал, а она сказала: «Если люди рядом с тобой смеются, значит, им весело и у них хорошее настроение. А когда у людей хорошее настроение – это же замечательно!» Не дословно, конечно, но приблизительно так. И как-то мне эти слова в душу запали. Видимо, мама сумела так сформулировать свою мысль, что мне, шестилетнему пацану, она стала понятна и близка. И с тех пор как отрезало! Все ржут – и я вместе со всеми. Или внимания не обращаю. А уж как только надо мной не издевались! И в школе, и на службе… Особенно мой первый наставник надо мной изгалялся, не будь он тем помянут.

Роман вспомнил погибшего Гену Колосенцева, и голос его дрогнул.

– Почему «помянут»? – настороженно уточнила Анна. – Он умер?

– Убит, – коротко ответил он.

– А почему ты сказал «первый наставник»? Был еще и второй?"

"– Был. И есть. Антон. С Геной я работал в округе, а с Антоном – уже на Петровке, он меня туда и перетянул с «земли». Он совсем другой. Он меня учит, натаскивает, на все мои вопросы отвечает. А вопросы, сама понимаешь, далеко не всегда бывают умными.