— Я Нильский, Руслан Нильский. Я как-то приходил к вам, помните?

— Помню. Сначала вы пришли ко мне, а потом написали этот пасквиль.

— Алла Григорьевна, я только что с телевидения. Я публично признал свою ошибку и извинился перед Борисом Ивановичем.

— Теперь все это уже не имеет значения. Борис умер. Час тому назад.

— Нет! — помимо воли вырвалось у Иры. — Не может быть… Мы же все объяснили, мы все рассказали, — залепетала она, — я хотела, чтобы Борис Иванович знал, что больше никто не сможет говорить о нем… подозревать… Как же так? Почему?

— У смерти не спрашивают, почему она приходит. Она сама решает, когда и к кому являться, — медленно проговорила Алла Григорьевна. — А вы, наверное, Ирина?

— Вы меня знаете?

— Я все знаю. Я была единственным человеком, кроме вас и Бориса, который все знал. Потому и не стала с ним разводиться, когда его посадили. Ждала его. Преклонялась перед величием его жертвы. Впрочем, это неважно… Заберите меня отсюда, — вдруг попросила она жалобным голосом. — Я больше не могу здесь находиться.

Втроем они вернулись к машине и забрались в сухой, не успевший остыть салон.

— Куда вас отвезти, Алла Григорьевна? — спросил Руслан.

— Мне все равно. Везите куда-нибудь, только подальше отсюда.

— Где ты остановилась? — обратился он к Ире.

— Нигде. Я сразу из аэропорта примчалась к тебе в редакцию.

— Устроить тебя в гостиницу?

— Не надо. Отвези прямо в аэропорт и помоги улететь ближайшим рейсом, — попросила она.

— Давайте поедем в аэропорт, — неожиданно вмешалась Бахтина. — Там люди, там жизнь… Мне будет легче.

— Как скажете, — коротко бросил Руслан."

"В аэропорту выяснилось, что последний рейс на Москву задерживается до четырех часов утра и билеты на него пока есть. Ира купила билет, и Руслан повел их в бар. Усадив женщин за столик в углу, принес, не спрашивая, три рюмки коньяку, три чашки кофе и бутерброды с сыром и с копченой рыбой.

— Помянем Бориса Ивановича, — сказал он, поднимая рюмку и глядя прямо перед собой. — Мы все виноваты в том, что случилось. И я, и Ира, и вы, Алла Григорьевна. Если бы вы рассказали мне все, когда я к вам приходил…

Выпили не чокаясь.

— Борис запрещал мне рассказывать. Я дала ему слово. Сейчас это уже не имеет значения. Там, в больнице, был телевизор в коридоре. Я слышала ваше выступление. Вы сами все рассказали. Борис уже не услышал. Теперь тайны нет. Теперь и мне можно рассказывать.

Бахтина говорила короткими фразами. Казалось, составление длинного предложения потребовало бы от нее огромного усилия. В шестьдесят шестом году, когда Борису Бахтину было семнадцать лет, он совершил поступок, который в конечном итоге перевернул всю его жизнь. Он провожал свою подружку-одноклассницу после школьного вечера.