— Езус, Мария! — ахнула Мадленка.

«Ты ничего не знаешь обо мне», — сказал ей синеглазый. Теперь она узнала все. Так вот почему он так стремился умереть, вот почему так ненавидел прокаженных — потому что он сам был одним из них, хоть и скрывал это; и смерть, единственно подобающая рыцарю, смерть на поле боя, «сторонилась его», по меткому выражению Лягушонка, ибо ему был уготован иной конец. Гниение заживо, — вот какова была участь человека, не обделенного ни молодостью, ни исключительной красотой, ни храбростью, ни богатством. Но все богатства мира были бессильны против этой болезни.

И ее, Мадленку, он готов был убить за то только, что она в запальчивости однажды пожелала ему умереть от проказы. Жалость, тоска и ужас охватили ее.

Боэмунд метнул на говорившую взгляд, полный презрения, привел одежду в порядок.; набросил свой плащ и сел, сгорбившись, как человек, раздавленный невыносимым горем.

— Это прокаженный, Август, — резко сказал Доминик. — Убери свой меч, он здесь не нужен."

"Мадленка готова была разрыдаться. Она упорно смотрела на рыцаря, но он так же упорно не подымал глаз. На душе у него, должно быть, было очень скверно.

Август покраснел и выглядел, как шалун, не в меру увлекшийся захватывающей игрой и наказанный за это. Он поморщился, но меч все же убрал.

— Ничего страшного, — сказал князь Доминик. -Ты оказался не прав, только и всего; но теперь мы знаем, что наша стража бдительна, а это все-таки хорошо. Уберите его отсюда.

Северин по-литовски объяснил Боэмунду, что тот может идти. Август, помедлив, достал золотую монету и вложил больному в руку, стараясь при этом не коснуться его пальцев. Прокаженный рыцарь бросил на него уничижающий взгляд и поднялся, но тут же замер на месте.

Дверь сбоку Мадленки приотворилась, и в проеме показалась бледная высокая девушка, чьи глаза горели странным огнем. Наверное, это была сама судьба.

— Безумная Эдита? — удивленно спросил Август. — Что ей надо?

Но Безумная Эдита не отвечала; она смотрела на крестоносца, стоявшего перед ней в одежде прокаженного, и Мадленка знала, слишком хорошо знала, какие картины воскресают в больном мозгу при виде этого тонкого, изможденного лица.

— А-а-а! — дико закричала безумная, выбросив вперед руку и указывая на Боэмунда.

 — Темное солнце!

Глава одиннадцатая,

в которой назначается божий суд

Мадленка бросилась к Эдите Безумной и схватила ее, но было уже поздно. Как заведенная, та кричала только одно:

— Темное солнце! Темное солнце!

— Что это с ней? — спросил Доминик с раздражением. — Раньше она никогда так себя не вела.

— Может быть, она узнала его? — предположил Август, в котором вновь воскресли все его подозрения.

— Вряд ли, — сказал Доминик. — Темное солнце — это Боэмунд фон Мейссен.

Эдита рыдала.