Началось осложнение, сначала отрезали ступню, потом еще две операции. Половину голени ампутировали.

– Какие планы были! – закуривая очередную папиросу, возбужденно говорил Харламов. – Училище на «отлично» закончил, присвоили сразу «лейтенанта». Из всего выпуска лишь три человека «лейтенанта» получили. Предлагали преподавателем остаться. Отказался. Как же, героем хотел стать, комбатом! А получился обрубок.

Он хлопнул по военным бриджам, заколотым возле колена на булавку.

– Восемь месяцев по госпиталям мыкался. А поселок, под которым меня ранили, называется Мокрое. Не Орел, не Курск, а какое-то засранное Мокрое.

Харламов слишком возбудился, и я перебил его: —Ты не истерику собираешься устроить? Подумаешь, полноги он потерял. А такого не успел повидать, когда из роты после атаки два танка из десяти остаются? Если время есть, дождешься, пока танк остынет, и отскребаешь лопатой от брони сгоревшие останки. Разложишь их в четыре шинели, добавишь для веса обгорелые сапоги или золы. Так и зарывали.

– Извини, – оправдывался Женя. – Понимаю, ты всю войну прошел, а меня через неделю стукнули. Я ни одного немца не успел застрелить.

– Считай, что другие за тебя рассчитались.

Получилось так, что на протяжении тех недель, которые я проведу дома, почти каждый день буду общаться с Женей Харламовым. Мы станем близкими друзьями. А в тот вечер я уделял больше внимания Лене Батуриной. В облегающем платье, с красивой прической и белокурыми локонами, она, словно магнит, притягивала к себе. Мы танцевали с ней, и мама в перерывах шептала мне, что другие девушки обижаются.

Я уступил ей и для приличия пригласил потанцевать еще двоих-троих девушек, говорил им комплименты, рассеянно отвечал на вопросы, смеялся и ловил взглядом Лену. Потом пошел провожать. По дороге мы несколько раз останавливались и принимались целоваться. До ее дома добирались не меньше часа, а затем еще столько же обнимались и прощались. Я не заметил, как расстегнул на ней шубку и платье, ощущая под скользким шелком теплую женскую кожу.

– Все! – слегка оттолкнула меня Лена. – Так можно сойти с ума. Я же не засну, а завтра рано вставать.

– Когда встретимся?

– Ну, дня через два…"

"Она дразнила меня. Это была совсем не та Лена Батурина, которая в сорок втором году писала мне комсомольские письма с пожеланием бить врага и помнить о боевых подругах. Мы встретились с ней на следующий день. Она выбрала время, когда, кроме нас, в квартире никого не было. Я принес с собой портвейна. Мы выпили по несколько рюмок, все валилось у меня из рук. Тогда я обнял Лену. Мы торопливо раздевались, и я пробыл у однокурсницы до вечера. На выходе столкнулся с ее матерью, которая, улыбаясь, пригласила меня пить чай.

Конечно, она догадалась, чем мы занимались.