Слышит Калтан — точно, из гостевой избы уже несутся переливы двухрядки. Эх! Для охотника звуки гармони — что мёд для медведя! Бросился на звуки, как глухарь к капалухе, только пятки засверкали.

Агафон с отвращением плюнул вслед: гуляй, лохматье, пока я добрый. Сегодня ваш праздник, завтра будет расчёт…

В гостевую избу Агафон не пошёл. Что там делать? Смотреть на пьяные рожи да целоваться с рассопливившейся хакасней? Нет, это не для него. Он своё дело сделал, затравил чалдонов водкой, как марала солью. Теперь долго не оттащишь. Будут пить и просить водку, пока со двора не прогонишь.

Будут полоскаться, пока бутылки не опустеют. А там и Ченка, и Иван, хрен с ними. И на их долю хватит. Пушнина того стоит. Здесь, в тайге, взял по одной цене, а в городе соболя уйдут в десятикратном размере. Икряной таймень того стоит. Вот только жаль, что товар-то набоковский. Эх, развернуться бы самому, да не по зубам конфетка. Надо сидеть, молчать и скрываться до поры, как карасю от щуки. А скоро это время настанет. Агафон чувствует это всей своей прожжённой душонкой.

Он покосился на окна дома, увидел спрятавшееся женское лицо. Сжал кулаки, тяжело задышал.

Эх, время пришло. Надо идти. Прикинул, что Иван в гостевой будет, пока у бутылки дно не отвалится. А потом пойдёт к своим лошадям. Ух, как уж он без них не может! Любит навоз нюхать. Опять будет Буланку седлать да по ограде скакать. Ну и ладно, хорошо. А он тем временем…

Направился к дому, тяжело забухал по ступеням крыльца — хозяин идёт! А сам ухмыляется: эх, кто-то сейчас дрожит телом! Заиграла кровь, как в молодости. Вошёл в избу, дверь за собой на засов. Огляделся, на кухне никого.

— Пелагия! — рявкнул басом. — Накрой на стол, жрать охота.

В ответ тишина, как будто пустой дом, никого нет. «Неужели успела удрать? — думает. — Да нет же, только сейчас видел в окошко».

Прошёл в чулан, к запасному выходу. Нет, закрыто, где-то в избе. Вернулся в дом, заглянул в комнаты, под кровати, тоже никого. Да где же она? Никак на втором этаже… Дожидается… Прислушался к потолку, а где-то сзади, на кухне тихо — шлёп шлёп. Что это? Да то же босые ноги! Бросился назад, а Пелагия уже у двери, засов открывает.

— Не сметь! — заорал. — Хуже будет!

Женщина отдёрнула руки, осела, сжалась в комочек, на глазах выступили слезы.

— Ты что же это, хорошая моя, — приближаясь к ней, смягчил голос Агафон. — Ну, будет. Будет хныкать-то! Удрать хотела? Зачем? Ты что, меня боишься?

Пелагия молчала, опустив голову. Он подошёл к ней, осторожно погладил по голове. Она задрожала гибким прутиком, робко попыталась отстраниться:

— Не надо… Иван…

— Что Иван? Он водку жрёт с чалдонами, — глухо ответил Агафон, вдруг резко подхватил её на руки и быстро понёс на второй этаж.

Она не противилась, уже привыкла к насилию.