На огромной территории у центрального входа творилось невообразимое: повсюду слышались глухие хлопки выстрелов, громкие окрики мата, жалостливые стоны, фоном которым служил далёкий вой полицейской сирены. Но Сережа не реагировал, его лицо превратилось в каменную глыбу, ни одна мышца на котором не выдавала бурю эмоций, бурлящую внутри. Не отводил тревожного взгляда, когда, переступая через дерущихся мужиков, крепко прижимал ладонь к моему рту, обходя дымящуююся шашку слезоточивого газа, и наоборот, заглядывал в глаза, как только яркая вспышка фаера начинала искриться на снегу.

Он просто уносил меня, быстро переступая широкие мраморные ступени, продолжая с кем-то громко перекрикиваться, а затем вновь зашипел свое спасительное: «Тш-ш-ш-ш…»

Парковка опустела. Дорогие тачки, собственно, как и их трусливые владельцы, успевшие спасти свою шкуру, исчезли, оставив мою ""малышку"" в полном одиночестве. Серёжа открыл водительскую дверь, шустро отодвинул сидение до максимума и забрался вовнутрь, усадив меня у себя на коленях.

Внутри что-то щелкнуло, и по щекам потекли слезы, рыдала, заливая его рубашку.

Ногти то и дело впивались в грудь, но он и виду не подавал. Абсолютно спокойное невозмутимое и такое красивое лицо освещалось редкими всполохами встречных фар, полуразбитых уличных фонарей и ярких рекламных афиш. Он продолжал успокаивать меня, растягивая свое «ш-ш-ш» всю дорогу. Лишь на миг он остановился, позволив тени сомнения завладеть им, но, словно собравшись, резко повернул руль и помчался в сторону моего дома.

Мы сидели на полу прихожей. Ему не удалось донести меня до спальни, потому что, очутившись в стенах квартиры, во мне проснулось второе дыхание.

Я стала орать, пинаться и впиваться ногтями в его лицо, пока по ладоням не потекла кровь. Сережа заламывал мне руки, пытаясь успокоить, что-то шептал, стараясь найти правильные слова, а все, что нужно было мне – исполосовать его до неузнаваемости, чтобы стереть из памяти то, что он тоже был там. Что не предотвратил, не уберег, не спас!"

"Лазарь поил меня водкой, пока я не перестала сопротивляться, пока мой едва слышный вой совсем не растворился в немом шепоте пьяного бреда.

И только тогда он резким движением разорвал тонкое кружево платья. Его взгляд не затуманился, как это было обычно при виде моего обнаженного тела, а наоборот – покрылся коркой льда. Челюсть напряглась, а губы от злости превратились в тонкую нить. Одной рукой он закрыл мне рот, а второй резко плеснул водки прямо на оголившуюся кожу, и я тихонько заскулила, наблюдая, как Сережа осторожно вынимает осколки стекла из моей груди, которые до этого я даже не ощущала.