Хотя, признаться, я готов был на всё ради Оксаны, понял это совсем недавно, не нужно было прикрываться моралью благого поступка, избавившего мир от настоящего ублюдка, как Панфилов. Хочется дать ей жить, пусть и отдельно от себя, если этого хрупкого «мы» никогда не случится… Взгляд то и дело натыкался на папку, отданную мне Радиком. Он прекрасно знал своё дело. В простой бумажной папке лежали фотографии девушек, пострадавших от «шалостей» дяди Лёни, заявления которых тонули под тоннами бумах бюрократии, что искусно создавались, дабы не очернить этого урода.

Оксана была не первой, и к слову сказать, не последней. Тридцать семь… Она была всего двадцать пятой. После нее он словно озверел, его слабости становились все жестче, «изысканней», если так можно выразиться.

В темноте мелькнули задние фонари, промчавшегося мимо Бентли, отвлёкшие от мыслей. Действие…

– Не оригинально, – рассмеялся, заведя старенькую «десятку», притаившуюся за снежным бруствером, что не успели вывести, очищая узкие улицы частного сектора Сосновки после очередного снегопада. Вышел из машины, чуть приоткрыв водительскую дверь, чтобы ускорить путь отхода.

Затем перемахнул через забор и оказался на ухоженной территории коттеджа. Оказалось, что Панфилов снял его пару лет назад, вот только никто и никогда его здесь не видел. Даже думать не хотелось, что мог пропустить всё это. Он готовился к чему-то несколько лет, пока мы «спали».

Небольшой коттедж из желтого кирпича тонул в высоких елях, скрывая яркие пятна горящего света, почти все всех комнатах. Губы растянулись в улыбке, потому что нащупал сладость. Его слабость…

Только слабые, трусливые и напуганные до отчаянья люди, приходя домой включаю везде свет.

Боятся тьмы, вздрагивают от собственного отражения в зеркале, и просыпаются перед рассветом, укутанные в мокрую от пота простынь, уже не в силах уснуть снова…

Ладонь приятно холодил длинный ключ, найденный в квартире арендатора, пока тот плескался в красном море со всей своей семьей. Дверь легко поддалась, даже ни разу не скрипнув. Шел по длинному коридору, щурясь от ярких всполохов всех источников света, попутно выключая их, принося с собой не только смерть, но и тьму.

В гостиной горел камин, а на кожаном диване сидел Панфилов, раскинув руки на спинку. Рубашка валялась на полу, явив подтянутое тело, но уже предательски покрытое по-старчески морщинистой кожей. Голова была откинута, глаза закрыты, а в руке застыл стакан, где истерично дребезжали осиротевшие кубики льда.

– Звал? Я пришел, – прошептал, медленно клацая по тумблерам выключения света. Приглушил, не в силах лишить себя удовольствия наблюдать.