И тогда Влас Антонович, поддаваясь внутреннему душевному порыву, вспоминал и рассказывал дочери о том, как полюбил ее маму, о том, как мучился все эти годы, раздираемый между любовью к его прекрасной Анечке и чувством вины перед ней, что не может дать любимой девочке того, что она заслуживает: нормальных отношений, нормальной семьи, – и долгом перед женой и виной перед той.

– Знаешь, – признался он дочери, – если бы я тогда не ушел от Натальи, я бы очень скоро умер. Я это отчетливо понимал и чувствовал.

– Почему? – поразилась Агаша. – Разве умирают оттого, что с кем-то живут?

– Умирают, – кивнул отец, задумчиво глядя на догорающие угли.

Наверное, он исповедовался тогда не перед Агатой, а перед собой, что-то объясняя самому себе, расставляя все по правильным местам в душе.

– Наталья не смогла принять тех стремительных перемен в стране, того наступившего ужасного разрушения в нашей жизни и в наших головах. Не могла постичь, как она, прекрасный доктор, администратор и специалист, практически в один момент потеряла все, что нарабатывалось годами. Ее просто уволили, без всяких объяснений и извинений.

И она в одночасье стала обыкновенной пенсионеркой, человеком второго сорта, с которым любое дерьмо с деньгами могло теперь разговаривать через губу. Это настолько психологически подкосило ее, что Наташа как-то резко потеряла интерес и вкус к жизни и очень быстро приняла для себя образ и сознание старой женщины. Не дамы в элегантном возрасте, а именно старухи. Ее мало что интересовало, ничего уже не наполняло энергией и радостью, даже внуки. Конечно, я считал, что это моя вина, что все это из-за моих отношений с вашей мамой, но выяснилось, что нет, не в этом дело. Я настоял и устроил так, чтобы Наталья прошла серьезное обследование, думал, может, какая-нибудь не выявленная болезнь формирует тяжелый депрессионный фон. Но оказалась, что не болезнь, а индивидуальная особенность ее психофизики, низкий уровень стрессоустойчивости и врожденный дефицит некоторых гормонов. И этим ее состоянием безразличной ко всему старости наполнился весь наш дом, в нем даже пахнуть стало стариковским увяданием. Я буквально ощущал, как в мое сознание, в мое тело проникает это смиренное старение и предчувствие, даже ожидание смерти.

Он хмыкнул грустновато и продолжил:

– Единственное, что всерьез взбодрило Наталью и вернуло ее к жизни, так это мой уход к Анечке. У нее появился повод и стимул жить: священная война и крестовый поход, объявленные мне. Настолько взбодрилась, что это и спасло ее от ранней смерти.

Да. Как ни пытался Соболевский сделать так, чтобы никого не обидеть и не оскорбить, но его уход все же стал для его семьи эффектом взорвавшейся бомбы.