И второе письмо — тоже в плюс пошло. Наконец-то нормальное коммерческое предложение по стрептоциду и зеленке. От бельгийцев. И единоразовый платеж неплохой, и роялти тоже относительно честные. Поставил пометку для секретаря, чтобы пригласил на переговоры.

Ого, нежданчик! Этот почерк я знаю. Один из двух самых знаменитых врачебных почерков в этой стране. И если Миша Булгаков еще, наверное, писать не умеет, то Антон Павлович Чехов — вполне. От классиков литературы посланий я еще не получал. Да и очно ни с кем не знаком."

"Слегка трясущимися руками я вскрыл конверт и достал письмо. «Уважаемый Евгений Александрович», ну и дальше извинения за беспокойство, сдача источника (Николай Васильевич Склифосовский был столь любезен), просьба о приеме для обсуждения возможности лечения стрептоцидом.

Ох, дорогой мой Антон Павлович! Да я бы с радостью, причем совершенно даром, но… Ни стрептоцид, ни грядущий пенициллин проблему туберкулеза не решат никак. Микобактерия хитра и осторожна, чуть что — инкапсулируется, и ее даже кислота не берет в таком состоянии. А на антибиотики она и вовсе реагирует не очень. Нет у меня ни рифампицина, ни даже стрептомицина в планах. Не знаю я, как их делают и из чего. Может, после нас кто поумнее найдется.

Но встретиться надо. И я отложил письмо в сторону, намереваясь ответить в ближайшее время.

— На вызов, Евгений Александрович! — закричал с улицы в открытое окно мой фельдшер. Я слышал звонок бригады, но как-то пропустил мимо ушей.

— Далеко хоть?

— Петровский бульвар, дом Хатунцевой.

— Сейчас поедем.

Не далеко и не близко. В районе Сретенской полицейской части. Километра три. На лошадке минут за пятнадцать-двадцать доедем.

Сретенка и прилегающие районы сейчас — ни разу не фешенебельные. Ночлежки, дешевые номера, бордели — от буквально копеечных до неимоверно дорогих. Наши клиенты, короче. На втором месте после Хитровки, пожалуй. Ездим часто.

Приехали. Даже снаружи дорого-богато. Городовой стоит неподалеку, бдит. А как же, бордель не из дешевых, нищие студенты в такие не ходят. За такой красивой дверью рублей по пять за визит берут, а то и больше. И публика соответствующая.

Открыл швейцар, который здесь и за вышибалу, наверное. Поменьше моего чухонца, но не очень.

— Прошу, — пробасил он и распахнул дверь пошире.

Внутри тихо и спокойно, никаких полуголых девиц и пьяных компаний. Нет, что бордель, сразу понятно — и шторы бархатные красные, и шнуры на них золотые, и лепнина с позолотой, и картинки фривольные на стенах. А главное — запах какой-то специфический.

Впрочем, раздумывать о природе бордельного аромата мне не дали — выскочила умеренно встревоженная дама лет сорока пяти, в закрытом синем шелковом платье, и единственной ниткой жемчуга на шее.