В ванной горит яркий свет, я стаскиваю с себя одежду, и осматриваю кожу. Она красная, от прикосновений неприятно саднит, но ничего страшного, никаких волдырей.

— Все в порядке? Держи еще одно полотенце, — Вика протягивает руку в приоткрытую дверь, деликатно не заходя внутрь. В этот момент я ей благодарен, трудно переоценить всю нелепость ситуации.

Сажусь на бортик ванной, вытягиваю ноги вперед. Надевать на себя сырые тряпки жуть, как не хочется, может, феном высушить?

Вон он, к стенке прикручен на длинный провод.

И только я поднимаюсь, чтобы дойти до него, как Вика появляется повторно.

Но на этот раз уже заходит внутрь. В руках крем какой-то, и больше нет ничего. Вообще ничего, она раздетая, а я, типа обезоружен. В одних трусах не сбегу же.

— Вика, — говорю твердо, головой качая, а она садится рядом, опускаясь на колени и касается красной кожи. Прямо возле места, где оканчиваются боксеры.

— Это просто обезболивающий крем, — шепчет, быстро выдавливая его на ладонь, — ничего лишнего. Сейчас тебе легче станет, обещаю.

И пока я не успел поймать ее за руки, остановить, она тут же начинает мазать кожу, касаясь меня обнаженной грудью.

Глава 24. Ева

К двадцати годам одно я поняла точно — жизнь умеет щелкать по носу в том самый момент, когда ты расслаблен и совсем этого не ждешь.

Когда за Егором захлопывается дверь, я оказываюсь одна в оглушительной тишине. И подарок его совсем не радует, я кладу отданный мне на откуп телефон на край столешницы, и поднимаюсь из-за стола, опираясь на его край.

Он уехал к Вике. Он сейчас будет с ней вместе, наедине, и господи, как это больно!

Лучше бы я не шла к нему за помощью, одной рукой спасая меня, другой он тянет на дно еще сильнее.

Я добредаю до дивана, тяжело шаркая ногами, и сажусь на него, обхватывая подушку двумя руками.

Не думай, Ева, не представляй, чем они там заняты!

Но, против воли, перед глазами одна сцена ярче другой, и я закрываю веки, для надежности придавливая их ладонями, чтобы ничего не видеть.

Знаю, что не имею никакого права на этого мужчину, но не могу, катастрофически больно делить его с другой, хоть он и был моим — всего одну бесконечно долгую ночь.

Это было в первых числах марта.

Мой самый неудачный день рождения, как тогда мне казалось…

Я сбежала с собственного праздника, шла по улице, впервые в жизни так ярко накрашенная, и готовилась реветь. Мальчик, который мне нравился, пришел на праздник с другой, Аленку не отпустили с работы, и все было так по-дурацки.

Мела метель, весной и не пахло, дороги завалило настолько, что не осталось ни одной тропки, по которой можно было бы идти.

Я брела вдоль трассы, переставляя ноги в густой снежной каше, и пыталась не плакать.