Она часто доставала газету, где ты на первой странице смеялся рядом с девушкой с большими красными губами. Но ты же не остался с ней, ты вернулся к нам.

— Стефан, давай мы вернемся к этому разговору. Я готов возвращаться много раз. Я не собираюсь от тебя ничего скрывать, хотя ты до сих пор совсем малыш. Но это давно уже зашло слишком далеко. Сейчас бессмысленно вываливать на тебя все, о чем мы ругались с твоей мамой на протяжении более чем ста лет. Я виноват перед ней. И через нее виноват перед всеми вами. Но я любил каждого из своих детей. А тебя.. да если бы ты был с ними в машине тогда, я бы тоже ушел за вами. Я остался ходить под Луной только благодаря тебе. И еще одному человеку, с которым мы тоже не смогли поговорить.

Хорошо, что Стефан сейчас не в том состоянии, чтобы воспринимать все детали.

— Тогда я ничего не понимаю. Если ты виноват, — а ты не врешь, я чувствую, — то ты не можешь быть одновременно обижен на нее. А мама тоже не ощущала своей вины перед тобой. Ее мучила вина перед госпожой Дарианой. Сильно. Она писала по ночам письма, а утром сжигала их. Жаль, что я был маленький и гордый и решил, что не имею права вытащить их из огня и прочитать. Может, она и, правда, не любила меня, так как я не оправдал ее ожиданий. Кому нужны больные и слабые.. А вот ты, — они говорят, что ты самый могучий альфа за последнюю тысячу лет, — наверное, ты тоже не любил. Просто жалел.

Настала моя очередь заламывать руки. Этот ребенок невероятно похож на меня. Я в детстве вела себе точно так же: в любых внешних обстоятельствах винила только себя. Но мне повезло больше. Все мои сомнения упирались в стену обожания отца. А здесь Элоиза умудрилась разлучить папу и мальчика, который нуждался в нем больше, чем все остальные дети.

— Я сбегу в лес, — продолжал Стефан. — Госпожа Дариана, вы добрая. Иногда мне казалось, что я вам небезразличен. Но вы все думаете о долге. Папа помешан на своих обязательствах. Вы, как и дедушка Рудольф, боитесь позора. Что линия Кёнингов насквозь бракованная. Я это от многих слышал, не только от мамы. Никому из вас я не нужен.

Маркус наконец сообразил, что письменный стол Винсента под ним сейчас развалится. Поднялся и сделал единственное, что следовало. И почему-то не приходило мне в голову. Он забормотал какую-то невнятную билеберду и взял мальчика на руки. Наверное, он пел что-то такое ему перед сном. Самое удивительное, что Стефан ему это позволил и даже обхватил отца руками за шею. Не душил и не кусался.

— Никуда не надо убегать. Ты мой сын. Единственный наследник. Таковым и останешься, если не откажешься по собственной воле.

Я тоже не могла стоять в стороне, хотя страшно боялась все испортить:

— Прости, что никогда с тобой этого не обсуждали.