Что останется только… адская убивающая боль.

Мамочки, господи… что я натворила? Что я наделала?!"

"— Тай… — срывается с моих губ. Бегу, хватаю за рукав, тяну, едва не падая, потому что ноги не держат. Из тела словно вынули все опоры, оставили только страх — что он сейчас уйдет. Насовсем. Навсегда. — Тай, нет! Нет, не уходи… все не так…! Все совсем не так!

Он останавливается, еле заметно дергает головой в мою сторону. В синих глазах на мгновение проскальзывает что-то. Не боль. Не сожаление. Что-то другое. Похожее на… усталость?

— Я люблю тебя, слышишь? — Я захлебываюсь, поздно, слишком поздно ощущаю вкус соли на губах. И что этот мерзкий противный вой — на самом деле из моего рта. — Я просто…! Хотела немного времени! Я люблю тебя, клянусь, боже, умоляю, я просто…

Он не дает закончить. Берет за щеки, сдавливает, заставляет поднять голову.

Пальцы — как тиски. Холодные, жесткие.

— Слушай сюда, Таранова, — на меня как будто выливают помои. — Еще раз. Один, блядь, раз ты появишься на горизонте моей жизни, в любом качестве, под любым именем — и я больше не буду таким великодушным. Я сделаю тебе больно. Медленно, малыш, и очень-очень больно. И кайфану от этого. Ты меня поняла?

Я не могу ответить. Просто смотрю в его пустые, мертвые глаза и чувствую, как моя собственная душа превращается в пепел.

— Не слышу ответа, — прищуривается, режет тьмой.

Той, о которой я ничего не знала до сегодняшнего дня.

Я что-то хриплю в ответ — без понятия, что, но он считывает, как согласие, и отпускает так резко, что я едва не падаю.

Разворачивается.

И уходит.

Дверь за ним закрывается с тихим, окончательным щелчком.

Тишина.

Она давит, душит, впивается в уши. Я стою посреди комнаты, и мне кажется, что я сейчас просто умру на месте. Я даже хочу этого.

А потом меня снова скручивает. Тошнота подкатывает к горлу, на этот раз — нестерпимая. Я бегу в ванную, едва успевая добраться до унитаза.

Меня рвет. Долго. Мучительно. До спазмов в желудке, до истерики и темноты в глазах.

Когда приступ, наконец, отступает, я обессиленно сползаю на холодный кафельный пол. Ноги подкашиваются, я падаю на колени, пытаясь ухватиться за край раковины. Рука соскальзывает, сбивая на пол все, что там стояло. Флакончики, тюбики, коробочки…

Пальцы натыкаются на пластиковые палочки.

Я смотрю на них, не сразу понимая, что это. А потом до меня доходит.

Две полоски.

И еще раз — две полоски.

И маленький, но такой отчетливый синий «плюс».

Господи. Мамочка, мамочка…

Я сжимаюсь в комочек на холодном полу ванной, среди осколков и разбросанных вещей. Обхватываю себя руками. И тихо беззвучно вою.

Потому что это — не конец.

Это — только начало моего личного ада.

Глава пятидесятая: Хентай

Неделя.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут.