Они переговариваются между собой, просматривают бумаги, делают пометки. Пока народ суетится, я просто сижу на своем месте и прислушиваюсь к шагам. Вспоминаю, что Авдеев спит с моей мачехой, что они стали любовниками еще до того, как умер мой отец, и что именно ему я «обязана» всем унижением в своей жизни. И что если присмотреться, то у тех рож в темном зале элитного стриптиз-клуба, одно и тоже лицо — его.

Это работает, потому что, когда слух улавливает знакомые шаги, внутри совершенно ничего не ёкает. Мне просто ровно. Мне — никак.

— Добрый день, господа, — слышу голос как будто расстреливающий мой затылок, поздно соображая, что я сижу почти у двери, и моя спина первой принимает «удар».

Проклятье.

Черт!

Я не волнуюсь, но его низкий баритон заставляет волоски на моем теле встать дыбом. Это так очевидно, что кажется — он точно заметит! Даже сквозь одежду.

Инстинктивно и почти до хруста прижимаю колени друг к другу.

Вытягиваю руки на стол, рядом со всеми своими папками, и запрещаю себе даже пальцем пошевелить, пока Авдеев огибает всех собравшихся и занимает место в кресле. За ним семенит помощница — садится рядом, принимает вид деловой мартышки.

— Где Лазарева? — слышу авдеевский закономерный вопрос в адрес моей отсутствующей начальницы.

Физически ощущаю, что все взгляды в зале снова обращены в нашу с Фоминым сторону.

— Она… ей… — невнятно бубнит Александр. — Ей нездоровится.

— Что значит «нездоровится»? — Голос Авдеева наполняется металлической крошкой.

Я молчу, хотя язык чешется сказать, что она просто спит. Но свой «дебют» во второй раз я так бездарно не солью, поэтому позволяю Фомину взять удар на себя. В конце концов, пусть сделает хоть что-нибудь полезное, раз уж всю остальную работу придется делать мне.

Держу взгляд на собственных коленях.

Запрещаю даже нос поднимать, хотя очень хочется. С появлением Авдеева как будто реально стены сдвинулись, лишили всех присутствующих лазеек и пространства для маневра.

Саша отбивается крайне вяло, поэтому Его Императорство приказывает службе безопасности разобраться, что случилось с Лазаревой. Пока разбираются, дает слово финдиру. Он отчеканивает свое без заминок, неплохо держится, когда Авдеев начинает задавать вопросы. Подключаются аналитики. Я стараюсь держать суть разговора на острие ножа, но это чертовски сложно, потому что от того, как этот мудак играет интонациями голоса, мои внутренности скручиваются в узел.

Дверь в зал открывается, эсбэшник идет к Авдееву, что-то негромко говорит около его уха.

Я все еще не смотрю прямо на него, но позволяю вольность повести взглядом чуть над столом. Его Императорство сидит в стороне, заложив ногу на ногу. Туфли идеальные — замша просто лоснится, без намека хотя бы на одну пылинку.