А потом я увижу Кремль без маскировки, ярким, радостным, залитым солнцем, во всём торжестве его каменного величия. На Красной площади будет играть духовой оркестр и кружиться в вальсе пары. И ещё я вернусь в школу закончить десятый класс. Повзрослевшие одноклассники сядут за парты на свои места, а комсорг Серёжа Луговой торжественно предложит принять резолюцию в честь начала учебного года.

Мысли о любимой Москве придали сил уставшему телу. Я выпрямила спину и настрого приказала себе: «Держись, москвичка. Ты справишься! Ты выстоишь!»

Потянуло дымками полевых кухонь.

Почуяв жильё, лошади пошли так шибко, что нам пришлось почти бежать за ними. Вскоре на пригорке выросли развалины церковных стен, окружённых крестами местного кладбища. Наряд охранения на подходе к деревне указал на единственный уцелевший дом на берегу реки:

— Штаб там.

Дрожа от холода и усталости, мы долго ждали лейтенанта Фролкину, которая пошла к комдиву с докладом.

На ночлег нашему отряду отвели бывшую школу с выбитыми окнами и портретом ученого Тимирязева на одной из стен. От холода и усталости меня трясло. Пока мужчины кое-как заделывали окна, чтобы ветер не гулял по полу, Фролкина построила нас в актовом зале:

— Товарищи, довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня я назначена командиром отряда.

Предупреждаю, что ни с кем церемониться не стану. Требую железной дисциплины и полного подчинения.

— Ну всё, понеслась коза по загону, — сквозь зубы процедила Вика. — Теперь загрызёт нас, как тузик грелку. Какой хороший мужик был Рябченко, век его не забуду.

— И я не забуду. — Я взяла Вику за руку. — Ведь он за нас погиб, нас спасал, а Фролкина хоть бы словом его упомянула.

Я тряхнула головой и выдвинулась вперёд:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?

Фролкина смерила меня долгим взглядом, не предвещающим ничего хорошего, но мне было наплевать. Я шагнула из шеренги и отчеканила:

— Предлагаю объявить минуту молчания по нашему дорогому командиру капитану Рябченко.

Я увидала мгновенно осунувшееся лицо Фролкиной с двумя глубокими морщинами возле губ и удивилась её преображению в старуху со сгорбленной спиной и потухшим взглядом. Фролкина переживала! Мне стало стыдно за свою дерзость, и я подумала, что лейтенант сейчас скажет что-нибудь душевное, доброе.

Но её голос прозвучал сухо и беспристрастно:

— Рано хоронишь капитана, Евграфова. Ни ты, ни я его убитым не видели, а на войне всякое бывает.

Те же самые слова говорила мне баба Лиза про мою маму, и, хотя Фролкина смотрела на меня с открытой неприязнью, я прониклась к ней благодарностью.

В любых бедах не надо складывать крылья и давать взять над собой верх унынию и безнадёжности, даже если в твоей руке лишь кончик надежды, — держи его крепче и не выпускай.