Кровать Полины стояла за печкой, а мне выделили сундук в закутке между шифоньером и стенкой бабы-Лизиной спаленки. Те сундуки, что мне доводилось видеть на своём московском веку, имели покатую крышку и уж совершенно точно не годились под спальные места. Но сундук бабы Лизы я назвала бы не сундуком, а сундучищем длиной метра полтора, с совершенно плоской крышкой. Положенный на сундук матрац, набитый сеном, и рядно вместо простыни делали его вполне пригодной постелью. Чтобы уместить на сундуке мои метр шестьдесят два сантиметра роста, приходилось поджимать ноги, что не влияло на качество сна: натрудившись в бригаде железнодорожных рабочих, я засыпала ещё в полёте до подушки. Но в последнее время вместо сна в голове крутились бесконечные диалоги без начала и конца. Ворочаясь с боку на бок, я мысленно выговаривала Антону:

«Антон, зачем ты постоянно оказываешься рядом со мной? Зачем смотришь в глаза и стараешься помочь, если у меня с руки слетела варежка или я не успеваю выполнить норму работы? Неужели ты не понимаешь, что ссоришь меня с подругой, которая приютила меня, обула и накормила? И потом, я не могу с тобой любезничать, потому что помню о другом парне, таком же москвиче, как и я. Лучше оглянись и посмотри на Полю! Ты нужен ей, а не мне!»

Понурившись, Антон молчал, и я начинала злиться, что трачу слова впустую и что завтра утром мне придётся опять встретиться с ним на работе и прятать от Полины виноватые глаза.

Поля старалась держаться со мной ровно, но я понимала, что наши отношения дали трещину, которая расползается всё шире и шире весенним льдом под ногами. Мы перестали шутить друг с другом, почти не разговаривали, а вернувшись с работы, рассаживались по разным углам — я за лапти, а Поля за книгу. Дальше так продолжаться не могло. Мне предстояло что-то решать и не портить ей жизнь."

"Незаметно для себя я провалилась в маятный жаркий сон без сновидений и проснулась от жаркого тягучего шёпота. Звуки исходили из спаленки бабы Лизы. До меня долетел запах восковых свечей. Сквозь дощатую перегородку моего закутка я безошибочно распознала сухую хрипотцу бабы Лизы и ещё пару голосов, прежде не слышанных. Было ясно, что все собравшиеся — пожилые, если не сказать старые. Говорили хором, нараспев, речитативом, с долгими паузами и короткими восклицаниями: «Господи, помилуй!»

Молятся, что ли? Я перекатилась на спину и приподняла голову. Речь звучала странно, завораживающе и незнакомо. Я скорее угадала, чем поняла, что женщины просят о победе русского воинства над супостатом и о мире в державе нашей. Вдруг среди имён за здравие, которые стали перечислять старухи, после рабы Божией Полины я услышала Ульяну.