— Хорошее имя, христианское, — одобрила баба Лиза. — Крещёная?

— Я комсомолка.

Не меняя сурового выражения лица, баба Лиза растянула губы в улыбке:

— Я тебя не про комсомол спрашиваю, а про Святое Крещение. Господу твоя партийность ни к чему, Он на душеньку зрит — крещёная или нет.

Нелепый вопрос привёл меня в смятение. Я заметила, что Поля выразительно подмигнула, напоминая мне о своём предупреждении о старорежимности бабы Лизы. Хотелось бы коротко и по-комсомольски ответить отрицательно, но я не любила врать. Меня действительно крестили. Я смутно помню, как папина тётка отвела меня в церковь, где в воздухе плавал необычный, но приятный запах и пел хор. Помню ножницы в руках священника. Когда он отрезал мне несколько волосков от чёлки, я заорала и попыталась укусить его за руку.

Я кивнула головой:

— Крещёная.

— Ну, слава Тебе, Господи. А то среди нонешней молодёжи нехристей — что сорной травы в поле. — Баба Лиза пожевала губами и напрямик спросила: — Полька сказала, мать у тебя бомбой убило?

Меня затрясло мелкой дрожью.

— Да.

Я привстала, чтобы уйти, но баба Лиза словно не заметила моего смятения и продолжала допрос:

— Сама видела?

— Нет. Женщина в поезде сказала, что в заводоуправление, где работала мама, попала бомба. Поэтому мамы в поезде нет.

— И всё?

Я не поняла:

— В каком смысле «всё»?

Баба Лиза, казалось, удивилась моей непонятливости:

— Больше она тебе ничего не сказала?

— Больше ничего, потому что я спрыгнула с поезда. И он ушёл.

— Понятно. — Баба Лиза сложила на груди большие руки с корявыми пальцами. — Вот что баю тебе, девка. Война, понимаешь, такое дело, что если сам, своим собственным взором не видал покойника, то чужие слова слушай, но верь только наполовину. Уж я знаю, что говорю, на моём веку две войны прожито — мировая и Гражданская. Нонечь вот третья идёт, — она вздохнула, — до конца этой уже не доживу.

— Бабушка, что ты такое говоришь?! — вскинулась Поля. — Заладила одно и то же: «Не доживу»! Слушать тошно!

— Цыц, — оборвала её баба Лиза. — Раз говорю, значит, знаю. В Чертогах Господних всяко лучше, чем тут с вами, бестолковыми, маяться. А ты, Ульяна, нюни не распускай. — Она направила на меня указательный палец. — Ты москвичка, а на Москву вся страна сейчас смотрит. Выстоит Москва, сдюжат москвичи, значит, мы все крепче будем. Уяснила? А за родителей ты молись. Дочерняя молитва ох какая доходчивая, авось и вымолишь их из беды.

Я выпрямилась, словно несколькими словами баба Лиза вбила мне в спину железный стержень. Да, я москвичка и не имею права раскисать. Надо сдюжить и не сломаться, потому что Гитлер этого и ждёт.

Я придвинула к себе тарелку с кашей и взяла ложку.

— Вот и правильно! — подбодрила меня Поля, подчищая корочкой хлеба края своей тарелки.