В последнее время он очень сгорбился, и длинные руки стали доставать почти до колен.

Он тяжело присел на тележку с отливками и круговыми движениями стал растирать грудь.

— Василий Савельич, вам бы отдохнуть, — робко предложила я, заведомо зная, что он откажется. — Мама сказала, что вас могут на один день положить в заводскую медсанчасть отдохнуть в дневной стационар.

Он посмотрел на меня с укоризной:

— Не пойму, ты издеваешься, что ли? Какой может быть отдых, если на фронтах наступление назревает? Что мне моя совесть скажет? Ты, мол, Савельич, по кроватям бока отлеживаешь, пока твои сыны в окопах оборону держат? Так, что ли?

Я умоляюще попросила:

— Ну, Василий Савельич, на один денёк! Вам бы уколы с витаминами сделали. Давление померили."

"— На кой ляд мне давление? — взъелся Савельич. — И вот мои витамины. — Он похлопал рукой по отливкам. — Я сызмальства от дела отлынивать не привык. А ты меня на дезертирство подбиваешь. Меня в четырнадцатом немцы газами травили, я и то из окопов не ушёл. — Он вздохнул. — Хотя в Первую мировую немец был хоть и подлый, но не такой лютый, как сейчас. Я иногда думаю: что же такое фашизм с людьми делает? Как так получается, что рос нормальным человеком, в Бога верил и вдруг стал фашистом? Ведь ты подумай, вся Европа на них, проклятых, работает: итальянцы и чехи оружие делают, Швеция металл для снарядов продаёт, испанская дивизия под Ленинградом стоит, с другой стороны на Ленинград жмут финны, подсобляют, значит, Гитлеру. И вот я спрашиваю себя: где ихний рабочий класс? Где пролетарская солидарность? Или они бастовать умеют, только когда себе прибавку к зарплате выбивают, а кто хозяин — свой ли, фашист ли, им всё равно? И получилось так, что стоит наша Россиюшка одна-одинёшенька перед супостатом, а мир ждёт: чей перевес будет — к тому и качнутся. Помяни моё слово, как только мы начнём гнать Гитлера в хвост и в гриву, так сразу помощники объявятся, а после войны будут на всех углах кричать, что это они победители. Тьфу, шакалы! Как есть шакалы!

— Правда ваша, — согласилась я и протянула Савельичу бутылку. — Хотите компота?

— Сама пей. — Он шумно выдохнул. — Что там электрики не шевелятся? На танцы ушли, что ли? Не люблю я эти перерывы, после них на работу трудно раскачаться. Чуть дашь себе послабление, так сразу ноги-руки становятся словно деревянные чурки. — Он посидел, опустив голову, и вдруг неожиданно тонким голосом сказал: — Померла моя старуха, завтра девять дней будет.

— Как? — Я всем телом качнулась к Савельичу и взяла его руки в свои. — Василий Савельич, почему вы никому не сказали?

— А зачем? — Он горестно пожевал губами. — Ну, сказал бы я тебе, и чем бы ты помогла? Таюшку-то мою не воскресишь. Мы с ней без малого пять десятков прожили, трёх сынов вырастили.