Разумно промолчать у меня не получилось, и я запальчиво отрезала:

— Захотела — и пришла, у вас не спросила! Двор общий.

О скандальном нраве Моториной знала вся округа, поэтому я не стала ждать продолжения, а развернулась и побежала обратно, в свой новый дом. Указ о мобилизации висел за моими плечами, как набитый камнями вещевой мешок. Успеть бы! Вдруг папа уже ушёл?

Сердце колотилось жарко и часто."

"— Ульяна! Улька! Стой! — Крик в спину ударил, как мячик во время игры в лапту. Притормозив, я оглянулась через плечо на подружку Таню. — Улька! Ты куда несёшься? Я бегу сзади, кричу, а ты не слышишь. — Запыхавшаяся Таня тяжело дышала и облизывала губы. В её голубых глазах плескался упрёк. — Почему ты не пришла в школу? Я тебя ждала!

— Я домой, там папа. Мобилизация. — Я поняла, что путаюсь в словах. — Вдруг я приду, а они уже ушли? Насовсем.

— Они все на работе. И твои, и мои. — Таня поравнялась со мной и пошла рядом. — Мама сказала, что мастерам будут давать бронь, потому что они нужны заводу.

— Бронь? Что это такое? — не поняла я.

И Таня спокойно объяснила:

— Тех, кому завод даёт бронь, в армию не призывают. Наши с тобой папы — мастера, и они останутся в Москве.

В первый момент я так обрадовалась, что едва не кинулась Тане на шею. Но, подумав, покачала головой:

— Нет. Мой папа точно пойдёт на фронт. Может быть, не сегодня, но пойдёт. Я его знаю.

* * *Первые дни войны Москва ещё жила по инерции, словно старалась успеть запомнить мирную жизнь, что уже догорала в дыму пожарищ. Рано утром на улицы выезжали поливальные машины, с семи часов начинали работать молочные магазины и булочные, в парикмахерских делали причёски, дымили трубами заводы у Заставы Ильича, и что потрясло меня больше всего — в парке играл духовой оркестр, а на танцплощадке под фокстрот «Рио-Рита» кружились пары! Мелькали юбки, стучали каблучки, звучал смех, и если закрыть глаза и глубоко вдохнуть тёплый московский воздух, то можно представить, что на самом деле никакой войны нет и всё случившееся — чья-то злая выдумка.

— Ничего, месяц-полтора — и раздавим гадину, — уверенно сказал мужчина в костюме, когда я пришла в магазин со списком покупок. И я ему сразу поверила, потому что каждый старается верить в хорошее, задвигая плохое в дальний угол, или вообще делает вид, что проблемы не существует.

Мужчина стоял впереди меня и покупал сардельки. Продавщица кинула на весы гладкие розовые сардельки, похожие на откормленных поросят, и вздохнула:

— Скорей бы. А то у меня товара кот наплакал. Все как сговорились — покупают соль и спички. Ещё крупу и муку хорошо берут. Вам, кстати, не надо? А то последний мешок риса на исходе.

— Мне надо, — попросила я, хотя мама не наказывала купить рис.