Я подняла на неё глаза:

— Хотела свечку поставить.

Бабуля шевельнула губами и собралась что-то сказать, но заметила группу немцев и шустро юркнула в ближайшую калитку, а я осталась стоять, не зная, куда бежать и где прятаться.

* * *Я стояла посреди толпы гогочущих немцев и чётко понимала, что живой отсюда не выйду. Глаза сами собой устремились на церковный купол с крестом, вокруг которого летала стая птиц.

Тощий носатый немец бесцеремонно полез в мою корзинку и достал оттуда лапти.

— О, шюхе[4]!

Он подбросил находку вверх, что вызвало новый взрыв смеха, а потом всунул в лапти ладони и с рычанием стал хлопать подошвой о подошву, изображая русского медведя.

Невысокий кряжистый немец с выпученными глазами приложил к губам губную гармонику:

— Тензен, танзен![5]

Чтобы я лучше поняла, он покрутил указательным пальцем в воздухе, показывая, что я должна танцевать под его музыку. Визгливые звуки гармоники сливались с хохотом лужёных солдатских глоток. Кто-то больно пнул меня ногой в спину:

— Танзен! Танзен!

Мой взгляд метался от одного немца к другому, и я не находила в их лицах ничего человеческого: красные рожи, разгорячённые спиртным, открытые рты со злобным оскалом.

Не смеялся лишь один, очень красивый и молодой. Он стоял напротив меня и весело смотрел на весь балаган прозрачными голубыми глазами, а потом вдруг с ленивой грацией поднял ногу и ударил меня в живот. От резкой боли я согнулась пополам и рухнула на колени.

— Танзен! Танзен!

Захлёбываясь от восторга, они орали над моей головой, а я ползала на четвереньках и пыталась дотянуться до бабы-Лизиного кочедыка, который выпал из корзины, чтобы вонзить его хоть в одну из проклятых фашистских ног, прямо в колено.

Выше мне не дотянуться.

Кто-то со всей силы ударил по корзине, и она, кувыркаясь, отлетела в сторону. Подачу перехватил другой солдат и отправил корзину третьему. Игру подхватил четвёртый, пятый…

Корзина летала, как мяч по полю, и я стала незаметно отползать в канаву. Оглядываясь назад, я видела её спасительную грязь, не соображая, что пристрелить меня можно и в канаве. Но в тот момент я не думала ни о чём, подчиняясь слепому инстинкту самосохранения. Когда меня дёрнули за руку, я забарахталась, но женский голос резко выкрикнул мне в самое ухо:

— Бежим, бежим скорее! Ну же! Давай, если помереть не хочешь! — Надо мной наклонилась незнакомая девушка и потащила за собой.

 — Шибче, шибче. Бежим, пока они твою корзину гоняют.

Мы побежали вдоль канавы, перепрыгивая через глубокие лужи. Вслед нам слышалось улюлюканье и дружный хохот. Мы всё ещё представляли собой хорошие мишени, когда девушка резко свернула в сторону почти разобранной избы с пустыми оконными проёмами.