А еще я без ума от того, как он умеет…

– Маша, ты долго будешь тут сидеть? – вырвал меня из хрустальной пелены собственных мыслей мамин сонный голос. – Поздно уже. Тебе вставать через несколько часов.

Я только вздохнула и отложила в сторону бумагу, разминая спину.

– Мне осталось совсем чуть-чуть, мам, – заверила я ее, сделав честные глаза. – Все равно не спится.

– Ты все у меня как маленькая, – улыбнулась она с какой-то легкой грустью. Кажется, мама тоже, как и я, волнуется перед завтрашним днем.

Мы немного поговорили, мама потрепала меня по волосам и ушла в спальню, а я осталась сидеть в гостиной на полу, в окружении кучи бумаг, ручек, фломастеров и с планшетом на коленях. То и дело заглядывая в него, я складывала бумагу, пытаясь превратить ее в фигурку. Искусство оригами давалось мне тяжело, и об этом свидетельствовали смятые белоснежные листы вокруг.

Началось все с того, что вечером я ни с того ни с сего полезла в свой старый стол – за воспоминаниями, как сказал папа, и среди исписанных тетрадей, дисков и записок нашла двух бумажных ящерок и единорога, подаренного мне Дэном давным-давно. Мне в голову тотчас пришла интересная идея, и я стала делать новую ящерицу, найдя схему в Интернете. На внутренней стороне бумаги я заблаговременно написала несколько букв и цифр, предвкушая, как кое-кто будет мучиться, пытаясь отгадать, что же я имела в виду.

С ящеркой я закончила лишь тогда, когда за окном стало совсем темно, город уснул, огни погасли, на небо цвета черного винограда высыпался звездный бисер, и слышно было лишь, как летний ветер играет с листьями и травой.

Я, собрав вещи с пола и чуть не перевернув журнальный столик с учебниками по английскому, прокралась в свою комнату, в которой теперь бывала не так часто. Спать совершенно не хотелось, и я, взяв на руки дремлющего коте, подошла и села на подоконник, задумчиво глядя вдаль. Сколько раз я смотрела в это окно, на эти деревья, на эти дома, на этот кусок неба, на привычную жизнь… А теперь, кажется, все поменялось и станет меняться дальше. Нет, окно, деревья и дома останутся прежними, даже небо будет таким же. Просто я теперь – другая. И это здорово. Мы должны меняться, хотя что-то неизменное всегда остается в нас. У меня – это жизнелюбие и эмоциональность, а у Смерчинского – инопланетная удачливость и доброе сердце. Доставучесть, конечно же, тоже, но что поделать?

Нет, мы – неидеальная пара, мы – неидеальные люди, но наши недостатки, сочетаясь друг с другом, создают нечто совершенное – нашу любовь.

Я полной грудью вдохнула свежий воздух, с отстраненной полуулыбкой изучая узоры звезд-бисеринок, которые было видно так хорошо, что хотелось протянуть к небу руку и отковырнуть себе парочку на память.

В кровать я легла с мыслями о Дэне.