И то, что имела в виду Ирина, когда говорила, что я живу будто у жизни в долг, а платить мне нечем. Теперь я только и делал, что платил.

— Ну как поживает мой «текильный брат»? — спросил я, заходя в ее палату. Это было наше традиционное приветствие. Теперь Ирина лежала в палате с еще пятью женщинами, на некоторых местах менялись пациентки, но их суммарное количество оставалось неизменным. Ира сказала, что кто-то в ее палате сильно храпит. Когда она лежала в реанимации, было лучше, она там лежала одна. Но я ужасно радовался, когда ее перевели в общую палату.

— Нормально, нормально, — отвечала вместо Ирины ее соседка. — Только ни черта не ест. Нет, ну разве можно сейчас не есть мяса. Ей же надо выздоравливать.

— Она уже большая девочка, — я усмехнулся той неизменной реакции, которую вызывали Иринины закидоны у нормальных людей. Даже тут, на больничной койке, Ира или ничего не ела, или ждала меня с сумками, набитыми вареной свеклой, рагу из картошки и фасоли и еще какой-то невероятной, несъедобной гадостью.

— О, яблочки! — Ирины глаза снова начинали светиться, когда я приносил еду. И честное слово, видеть ее снова ожившей, лохматой, в смешной байковой ночнушке, жующую яблоко со счастливым видом — было одно удовольствие.

— Что же вашу Иру все никак не выпишут? — соседка, лежавшая через одну кровать, прямо под окном, очень ждала, чтобы Ира отчалила. Ей не нравилось лежать на сквозняке, а Ирино место в уголке было самым уютным и теплым.

— Теперь уже не долго осталось, — успокаивал ее я. — Скоро ее выпишут.

— Думаешь? Ты не мог бы достать мандаринов? — спросила Ирина. Ее выписка не слишком-то волновала, и я знал, почему. Там, за пределами больницы, у нее не осталось практически ничего. И никого.

— Ну, конечно. Что-то еще нужно?

— И еще прокладок. — Ирина покраснела, а я только коротко кивнул и пометил все у себя в телефоне. Просто несправедливо, что к Ире, кроме меня, никто не приходил. В то время, как меня буквально заваливали вареной картошкой, котлетами и под самое горлышко заливали куриным бульоном, причитая, звоня и спрашивая, не надо ли мне поменять постельное белье на домашнее, Ирина лежала совершенно одна. Какая неправильная штука — быть сиротой. Я не мог представить, каково это, быть ребенком без родителей — это было слишком тяжело. Но быть взрослым одиноким человеком, к которому никто не приезжает в больницу, — тоже плохо. Рядом с Ириной был только я.

* * *"

"Ее выписали в начале октября, когда теплый сезон уже закончился. Он держался до последнего, освещая солнечным светом пустые и покрытые черной уличной сажей окна ее палаты, но когда Ирина покидала больницу, уже была осень. Резко похолодало, всего плюс три градуса, и холодный мокрый ветер бил по лицу.