«Чистота крови – чистота помыслов». Что ж, эта фраза ещё никогда не воспринималась настолько лицемерно.

На Леона было страшно смотреть. В его взгляде читались и смутная угроза, и тусклая надежда – на моё прощение? Понимание? Думаю, и я выглядел не лучше, раз он вскоре предпочёл отвести взгляд.

– Мы с Кливом ходили в одну и ту же балетную школу в детстве, – нехотя начал Леон. Губы у него дрожали, голос звучал глухо, словно он едва сдерживал слёзы.

– Клив и балет? Серьёзно? – пробормотал я. – Прекрати делать из меня идиота.

Негодование зарождалось глубоко внутри и росло с каждой минутой. Он что, издевается? Да как это всё вообще возможно? Но Леон не шелохнулся. Он всё так же смотрел в окно, и было ясно только одно: разговор даётся ему не легче, чем мне.

– Он был моим главным соперником, – отстранённо проговорил Леон и, чуть посмеиваясь, добавил, словно желая разрядить обстановку: – Да-да, внешность бывает очень обманчивой. Впечатляет, правда?

– Это шутка такая? – Я вскочил, замер напротив него и мрачно уточнил: – На каком моменте начать смеяться? Вы с Оливией сговорились?

Леон раздраженно потёр переносицу и поднялся следом.

– При чём тут Оливия? – Он нахмурился. Помедлил, вздохнул и, что-то про себя решив, бросил: – Так, мне всё ясно. Ладно, забудь всё, что я сказал.

Он повернулся, явно чтобы уйти, но я поймал его за плечо, останавливая. Я сам понимал, что вспылил. Сначала нужно дослушать, потом – делать выводы.

– Допустим, вы вместе ходили на балет, – с сомнением начал я.

– Допустим? – процедил Леон.

Кажется, моё недоверие сильно задело его. Он обжёг меня взглядом. «Совсем как Гедеон», – пронеслось в голове. Я попытался что-то добавить, но не успел. Леон вдруг схватил меня за кисть, рывком подсёк – земля на этот раз в буквальном смысле ушла из-под ног – и заломил руку мне за спину. Не то чтобы очень больно, но всё произошло настолько неожиданно, что я только и успел, что вскрикнуть и затем жалобно взвыть. К шее и щекам уже приливала предательская краска.

– Тебе придётся верить мне на слово, Готье, – прошептал мне на ухо Леон и спокойно, я бы даже сказал, нежно выпустил из захвата. – Прости.

На лице не осталось ни намёка на ярость, только безграничное сожаление. Я уже сделал выводы: настоящий Леон очень вспыльчивый, но отходчивый. Представляю, каково ему было изображать паиньку в лицее.

– Ты чокнулся! – рявкнул я в ответ, растирая руку.

– Прости, – повторил он, словно случайно наступил мне на ногу. – А теперь представь, как Клив страдал от меня на протяжении двух лет.

На лице Леона расцвела та самая тёплая улыбка, на которую был способен только он.