А потому я стискивал кулаки, и терпел дальше. Я периодически возвращался на Родину. Тайно. По поддельным документам. Под чужой личиной. Нечасто, но прилетал по делам. И всякий раз, за сутки до отлета, приезжал к тебе. Дежурил у твоего дома. Незаметно сопровождал по городу. Наблюдал. Следил. Делал выводы. Это было пыткой. Моей персональной пыткой. Из года в год ты становилась все краше. Все ох*ительнее. Такая близкая, и в тоже время недосягаемая. Ты всегда улыбалась прохожим. Беззаботно смеялась, встречаясь со знакомыми. Ты искренне радовалась жизни, и выглядела такой счастливой! Бесконечно счастливой! А я все больше убеждался в правильности своего решения. И в какой-то момент успокоился. Перестал дразнить себя подобными… свиданками. Перестал приезжать. Окончательно отпустил тебя. Разве мог я представить, что к тому времени ты уже… прошла через гребанный Ад? Разве предполагал, что тебя растерзали и уничтожили мои враги? Разве догадывался, что скрывается за твоим смехом и улыбками? Что все твое счастье – лишь чертова иллюзия? Я ошибся, и не оправдываюсь. Мне нет оправдания. Просто пытаюсь донести до тебя, что… мне тоже было несладко. С тобой не сравнить, но…

- Пять лет? – перебила она его, делая вид, будто не слышала всех откровений дяди Бори. – После меня у тебя никого не было всего… пять лет? Ты продержался так мало? Я ожидала большего. Ну и слабак же ты, Черчесов!

- А сама-то? – грозный рокот. – С твоей внешностью в монашки не заделаешься. Сколько их у тебя было? Сколько мужиков было после меня?

Ирина Павловна звонко рассмеялась. Но ее голос сочился болью и обидой:

- Считаешь, что вправе задавать мне подобные вопросы?

- Ты досталась мне девственницей! – прозвучало сипло. – Так что, да! На правах твоего некогда первого мужчины, я имею права задавать подобные…

- Ни одного!

Пауза. Затем, недоверчивое:

- Что?

- Никого не было. Ты все еще первый и единственный. К сожалению.

- Это шутка? Ты разводишь меня, что ли?

- Вовсе нет. Так уж вышло.

- Но… как?

- Очень просто! – рявкнула женщина. – Сперва я зализывала раны после нашего расставания. Потом узнала, что жду от тебя ребенка. Спустя некоторое время угодила в лапы тех уродов. Больше месяца провела в больнице. А когда вернулась домой, и встала перед зеркалом в полный рост, без одежды… в общем, я поняла, насколько теперь уродлива. Вся моя кожа в жутких шрамах. И я решила, что не обнажусь больше ни перед одним мужиком. Не хочу видеть жалость в их глазах. Или того хуже – отвращение.

- Господи, Ирина…

- К дьяволу катись, Боря! – гневное шипение. – В твоей жалости я не нуждаюсь особенно! Потому что… из-за тебя все! Все мои беды из-за тебя! Будь ты трижды прокл… м-м-м… пусти! Что ты тво… не взду… убери руки!

Треск разорванной одежды заглушил звук ее голоса.