Кишки – они обычно скользкие и вонючие, и копаться в них у меня нет никакого желания. Кстати, Афина или Гермесий никак не могут подслушать наши с тобой разговоры?

– Нет, – откликнулась Птица, – мы с ними общаемся – как это говорится – на разных волнах, и поэтому, когда я разговариваю, к примеру, с Гермесием, мне обязательно необходимо переходить на голос. А в чем, собственно дело?

– А в том, – ответил я, – что это незапланированное наследство Ареса означает новый виток интриги, от которого мы в нашем нынешнем положении не можем просто так отмахнуться.

– Сам виноват, – отрезала Птица, – не надо было тебе убивать этого Ареса.

Дал бы ему хорошего пинка для ускоренного покидания нашего лагеря, и все было бы нормально. А сейчас будь добр играть в ту игру, которую сам же и затеял. И не забудь, что нам еще Нику и мадмуазель Елизавету надо инициировать, за штурмоносцем смотаться, разобраться с Гретхен и посланницей Кибелы, а не ублажать Афину, чтобы она не доставала нас со своими интригами по смене власти на Олимпе, где из-за твоей торопливости сейчас тоже все гудит, как растревоженный улей. Одной Геры было бы вполне достаточно, а там еще и Аполлоний с Артемидой, из комплота которых на выход намылилась Афина. Ты давай не теряй пока время, подбери с земли все Аресовы атрибуты. Ну, там, щит, меч, копье, шлем… Надо будет посмотреть – что из них бутафория, а что действительно являются ключами к силе. И, если что, ты сразу не буянь и молниями не сыпь. К таким вещам привыкать надо постепенно."

"Да уж, раскритиковала меня Птица по полной программе, и поручений надавала тоже. Но я все же был вынужден признать ее правоту, а потому пошел собирать разбросанные во время нашей драки причиндалы Ареса.

Тяжелее всего было с копьем, которое, запущенное со всей дури, улетело в самую гущу колючих кустов, и никак не желало оттуда вылезать. Потом я плюнул, подобрал меч, которым меня чуть не зарезал Арес – хорошую такую железку с синеватым листовидным лезвием длиной сантиметров семьдесят, надел на правую руку наруч, и прорубил себе дорогу в колючих кустах. Варварство, конечно – использовать древнегреческий ксифос словно латиноамериканское мачете. Или это уже не мои мысли, а те, что остались от Ареса в унаследованной мной магической оболочке? Но это уже неважно.

Пока я всем этим занимался, на поляне нарисовались отец Александр и Колдун, и тут сразу стало тесно и шумно, как на афинской агоре во время народного собрания. Тоже, кстати, явно не мои мысли, ибо никогда я не бывал в Афинах, особенно в древних.

Афина, между прочим, сразу признала того, кто стоял за спиной отца Александра, правда, вела себя при этом иначе, чем Гермесий – не паясничала и не пыталась отговориться склерозом.