На месте преступления следственно-оперативная группа тщательно провела осмотр палаты, где находился подозреваемый. Были изъяты все отпечатки пальцев, биоматериал с постельного белья, частички эпидермиса, следы потожирового вещества, неизменно остающиеся на тканях и предметах, контактирующих с человеком. Теперь было лишь делом времени провести биологические и дактилоскопические экспертизы, прогнать полученные образцы ДНК и отпечатков по полицейским базам данных и окончательно установить личность нападавшего. Конечно, если пальчики и генотип Савченко в этих базах вообще числится. Не исключено, что в этом плане он чист, хотя… как бывшего сотрудника ГРУ, где-то его отпечатки должны иметься — в одном из служебных сегментов дактобазы.

* * *До больницы я добрался довольно быстро. По полупустым улицам это несложно, город ещё не успел задохнуться в пробках и душной сутолоке вечернего часа пик.

Поднявшись на нужный этаж, я остановился у дверей палаты, поправил белую одноразовую накидку и натянул тесные бахилы поверх туфель. В таких всегда чувствуешь себя каким-то нелепым клоуном из цирка, идешь шурша и пытаясь не поскользнуться на больничной плитке.

Я постучал в дверь, чуть приоткрыл её и шагнул внутрь. Пал Палыч Черкасов, старый опер, сидел на больничной койке и смотрел телевизор, подвешенный на стене напротив. Шёл какой-то сериал из девяностых, один из тех, где менты постоянно курят, пьют водку и растворимый кофе. И с перестрелками, но без единой царапины, ловят братву, а в дежурной части у них вечно один и тот же бессменный дежурный сидит, совсем как у нас Ляцкий. Палыч явно пересматривал «Улицы разбитых фонарей» — классику жанра, которую знал, наверное, наизусть, но всё равно смотрел снова и снова, находя в нём что-то своё, давно ушедшее и близкое.

Увидев меня, он тут же оживился и широко улыбнулся:

— О, какие люди в Голливуде! — воскликнул он, использовав одну из своих любимых и часто повторяемых фраз. — Здорово, Максим!"

"— Привет, Пал Палыч, — улыбнулся я в ответ, шурша пакетом и бахилами, вошёл в палату и уселся на свободную табуретку рядом с кроватью.

Черкасов, кряхтя и морщась от боли, привстал на локте и, поглядев на свою перебинтованную ногу, протянул мне руку. Пожатие у него было крепким.

— Ну, извини, Максим, что не встаю, — с неловкой усмешкой проговорил он. — Сам видишь, почти инвалид.

— Да ладно тебе прибедняться, — хмыкнул я, отмахнувшись. — Мы с тобой ещё на твоей свадьбе отпляшем. Да так, что мало не покажется.

В эту секунду лицо его вдруг словно померкло, улыбка исчезла, а глаза затянуло мимолетной грустью. Он опустил голову, посмотрел на свои руки и тихо, чуть слышно вздохнул:

— Свадьба, говоришь… Эх, Максимка. До свадьбы моей далеко. Я ведь после смерти Маринки так и не женился снова.