Но и сквозь сон он слышал за тонким металлом борта сочные всплески густой зимней воды и чувствовал рывки буксира, на котором, как загарпуненный кит, прыгал с волны на волну бот браконьеров.

Эрнст МАРКИН

НАЧАЛЬНИК РО

Выстрелы загремят позже, через двадцать шесть часов пятнадцать минут, а пока Саблуков ждет отправления поезда Москва — Саранск. Саблуков не знает капитана милиции Владимира Демидова и уж никак не подозревает, что по истечении суток их жизненные пути пересекутся и капитан милиции будет стрелять в уголовного преступника Саблукова. Можно было бы начать с выстрелов, чтобы затем вернуться вспять и рассказать об этих людях, но я думаю: интереснее проследить эти их двадцать шесть часов пятнадцать минут и полюбить одного так же, как возненавидеть другого.

1. Москва — Рузаевка"

"Несколько часов назад Саблуков решал, в каком вагоне ехать — в общем или купированном. В общем легче затеряться, это так, но так же верно и то, что в общем едет молодая и любезная публика, больше студенты, публика нахальная, любопытная и бесцеремонная, переходящая на «ты» через пять минут дороги. Вопросы и внимательные глаза, и коллективная память, с блестящей точностью восстанавливающая перед самым неопытным работником розыска твой абсолютно верный портрет.

Саблуков решает ехать купированным — здесь меньше риска быть замеченным.

И вот Саблуков с брезгливым любопытством смотрит на плачущую девушку, повисшую на высоком ладном парне, скорее всего латыше. Он гладит девушку огромной ладонью по вздрагивающим лопаткам и целует в волосы. Саблуков ненавидит эту девушку и этого парня за то, что они есть, что не прячутся и не боятся никого, как боится и прячется он, Саблуков.

Он стоит в узком вагонном коридорчике, чтобы соседи по купе не заговаривали с ним, он смотрит в окно. Латыш легко, будто девушка невесома, вскидывает ее на руки и целует мокрое лицо. Саблуков крепче сжимает челюсти: у него тоже есть девушка, пусть она не ждет его, пусть она даже забыла его, он напомнит и, войдя в ее дом, вот так же вскинет ее на руки и заглушит крик твердыми губами.

Все идет как нельзя лучше: пробыв три дня в столице, он стоит теперь в вагоне поезда, который унесет его в глушь, в самую дремучую дичь, где он затеряется, исчезнет, растворится, излечится от страха.

Поезд трогается, и Саблукову хочется закричать от звериной радости свободы. Он ковыряется в своем чемодане, когда проводник собирает билеты, — можно надеяться, что старик не обратил на него внимания и, в случае чего, не сможет описать его. А вскоре Саблуков уже зарывается в чистые ломкие простыни, отворачивается к стене и имитирует усталый храп командированного. Латыш сидит внизу, под ним, рассказывает о своей девушке, о невесте.