Женщина, которая заставила не только меня, а весь мой близкий круг узнать об измене, чтобы я не мог, не захотел ничего изменить и за нее не боролся. Женщина, которой я уступил ночную дорогу и скорость, потому что она хотела так же летать, но с другим.

— Это ты виноват… — проносится в памяти ее обвинение. — Я кукла… я твоя кукла, не более… А я хочу быть собой, понимаешь?

Нет, я не мог понять, не представлял даже, что человек способен притворяться так долго и настолько умело, практически превращаясь в другого. Нет, не догадывался, что ее покладистость, мягкость, то, что она со всем соглашается — это мое влияние, а с ее стороны — страх потерять не меня, а все, что я предлагаю. Нет, я даже подумать не мог, что вылепил ее новую своими руками.

И нет, не мелькало и мысли, что то, что нас связывает — отнюдь не любовь. И что можно убить ребенка, молча, тайком, даже не поставив в известность мужчину, что у него есть шанс стать отцом. Не спросив у него — хочет ли он этого, допускает ли подобную мысль. Просто потому, что откуда-то сбоку тебя поманили и пообещали свободу и купить все, что ты хочешь. А это, конечно, куда перспективней, чем возня с пеленками и жизнь бок о бок с мужчиной, которого больше не хочешь и тем паче, когда ты сделала все, чтобы он не хотел даже смотреть в твою сторону.

— Я боялась… — сказала она тогда, прекратив всхлипывать. — Боялась быть с тобой настоящей. А потом и забыла, какая я, понимаешь? Ты подавляешь, ты сам не замечаешь, как сильно ты подавляешь, подстраиваешь людей под себя… с тобой я сломалась… сломалась, а он меня починил…

Прошлое перед глазами проносится так стремительно, будто я просто прокрутил калейдоскоп.

После этой женщины были другие, но я уже был начеку. Мне не были нужны их чувства, привязанность. Только физиология, трах. Я с готовностью платил за то, что женщина была понятливой, не строила планов и была горячей в постели. А гореть внутри было не за чем. И отпускал их, если они забывались.

Всегда с легкостью отпускал, а сейчас…

Прошлое закрутилось очередной порцией картинок, намекая, что готово показывать дальше, еще…

Но я мысленно отбрасываю их, как хлам, который изрядно мешает, о который сто раз спотыкаешься, да все руки не доходят окончательно выбросить. Кажется, что там может быть что-то важное.

А выбросишь, и дышится легче.

— Лиса! — слышит сбоку окрик ее благоверного.

Женщина поспешно оборачивается, посылает ему воздушный поцелуй, поправляет грудь, давая жирный намек.

А потом оборачивается ко мне, и снова меняется. Уже не развратная, не открытая — со смущенным взглядом, немного неловкая.

— Как ты, Хищный?"

"Она намеренно не называет меня по имени, словно боится, что граница отчуждения, которую мы построили, может упасть, развалиться.

Но зря.