Вернее, соображает, но говорит сам с собой, а представить, что творится в маршальской голове, воображения кардинала не хватало.

– Какой круг? – сильные пальцы погладили струны. – Круглый. Круг должен быть круглым, без начала и без конца, иначе получится слепая подкова… И все потому, что слишком много Приддов и совсем нет белых ласточек. А может, они где-то и есть, только не у нас…

Вновь гитарный перебор. На мандоле так не выйдет, да и не станет Рокэ Алва играть на мандоле. Он создан для гитары, вороного коня и стали, но какой жуткий напев, сколько же ему лет? Тысяча? Две? Три?"

"– Все должно было закончиться давным-давно, – синие глаза смотрели куда-то вверх, – но не закончилось. То ли не захотело, то ли не смогло. Знали бы вы, как мне это надоело.

– Что именно, Рокэ?

– Все, – пожаловался тот, опуская голову. Для него снова не существовало ничего и никого, кроме гитары.

Сердце…Древней кровью вечер ал,Сердце…Век богов ничтожно мал,Сердце…Четверым Один отдалСердце…Глава 5

Агарис

«Le Chevalies des Coupes» & «Le Un des Épées»

1– По-моему, ты хочешь от нас отделаться, – Альдо весело подмигнул Матильде, – и сбежать к очередному поклоннику.

– Замолкни, зверь, – любящая бабушка погрозила хохочущему внуку пальцем, – имею я в своем возрасте право уединиться для молитв и размышлений?!

– Каждый имеет, – провозгласил Альдо, – когда я стану великим королем, я напишу закон против тех, кто мешает уединяться и особенно удвояться. Или удвояиваться?

– Пошел вон, – махнула рукой вдовствующая принцесса, забираясь в седло. Матильда не любила ездить в дамских седлах, но терпела, потому что кареты ненавидела еще сильнее.

Проводив бабушку восхищенным взглядом, Альдо обернулся к другу:

– Пойдем, выпьем касеры. До Клары у меня еще уйма времени.

Во имя Астрапа, только бы сюзерен не потащил разумную вдову за собой в Алат. Бедная Мэллит, что с ней будет, если ее сказочный сад увянет? Страшно понять, что у тебя не осталось не только дома и семьи, но и любви!

– Ты только не забудь, что мы завтра уезжаем.

– Не забуду, – глаза принца стали лукавыми, он что-то хотел сказать, но передумал.

Они прошли опустевшими комнатами и пристроились прямо на чудовищном столе, который продали вместе с домом. Франко принес касеру и простенькие стопки. На лице дворецкого проступали следы мучительных раздумий. Робер понимал старика – всю жизнь прожить в одном городе и в одном доме и вдруг сорваться с места и отправиться в неведомый Алат, где зимой холодно, нет моря, зато из окон видно горы, перерезанные чередой облаков. Робер горы любил, а Агарис ненавидел.