– Значит, и Каморкин на что-то годится, а? Мне, правда, кажется, что никому не интересно интервью с таким трухлявым пеньком, но все равно приятно, что греха таить… Значит, кто-то помнит меня, кто-то ценит. Значит, и я что-то полезное сделал в своей жизни, правда?

– Правда, Михаил Олегович. Хотя мне кажется, что полезное – не совсем подходящее слово. Разве картины Моне можно назвать полезными? Только в очень узком и специфическом смысле.

– Спасибо вам, голубчик, за столь лестное сравнение. А, знаете, мне вспомнилось: Вика как-то раз примчалась с горящими глазами, в руке журнал – красивый, глянцевый.

И трясет им, как колотушкой! – Каморкин убедительно изобразил, как трясла журналом его племянница. – Посмотри, говорит, что такое! А там, представьте себе, три моих пейзажа на развороте и текст к ним. Вот только разрешения у меня никто не спрашивал, а про деньги и говорить смешно. Ох, как же Вика негодовала! Ты, говорит, дядя Миша, великий фотограф, а они смеют с таким нахальством твои работы воровать! Я ей в ответ – мол, почему же воровать, есть же ссылка на меня. Нет, отвечает, без спроса взять – это почти воровство, пусть и со ссылкой. Ты ведь им разрешения на публикацию не давал? Вот именно, не давал.

Он покачал головой, вспоминая, как рассердилась тогда племянница.

– Я ей объясняю, что, может, за честь стоит почитать: солидный журнал, да вдруг вспомнил про мои снимки! А Викуша в ответ: «Ты, дядя Миша, себя недостаточно ценишь. Это для журнала честь, если бы ты им разрешение на публикацию дал, а не для тебя». И что вы думаете? Позвонила в редакцию и так, знаете ли, жестко с каким-то мальчиком поговорила, что перезвонили мне оттуда спустя полчаса и решили все вопросы.

И гонорар перечислили, и прощения попросили. Вот так-то. Вика очень мною гордится, да… И фотографии все наизусть, можно сказать, знает. Как-то я спросил ее: что на этом снимке в левом нижнем углу? Так она не задумываясь ответила. Радостно мне от этого, что скрывать… На душе тепло.

Каморкин расстегнул верхнюю пуговицу своей фланелевой рубашки, и Макар обратил внимание на его руки – сухие, морщинистые, с выступающими синими жилками.

Обшлаг правого рукава был обтрепан, и Илюшин внезапно решил, что рубашку подарила Каморкину его племянница.

– Михаил Олегович, – сказал он, – простите, откуда у вас эта рубашка?

– Викин подарок, – поднял тот удивленные глаза. – Я очень люблю такие сорочки, а Вика… она меня… балует… Рубашку вот подарила, а недавно – очечник новый…

Илюшин не сразу понял, что происходит и отчего голос Каморкина начал прерываться.