Военные действия в этой местности еще не велись, но обстановка была напитана нервозностью. Мирных жителей в местечке осталось мало. Многие бежали в Берлин. Люди были напуганы рассказами об ужасах, вытворяемых русскими.

В Цилиенхофе стояли мотоциклетная рота и потрепанный саперный взвод. Они отступили фактически без боя, едва лишь охранение доложило о подходе русских. Три взвода штурмовой роты выдвинулись с разных направлений, оставили свободной лишь северную дорогу. По ней и покатили в направлении Берлина полтора десятка мотоциклов и два трехтонных «мерседеса».

Красноармейцы не стали преследовать их. Людей было мало, техника и вовсе отсутствовала.

В капкан попали полтора десятка немецких пехотинцев во главе с офицером. Они прикрывали отход основных сил и угодили в ловушку. Пулеметный расчет перерезал им дорогу. Немцы пустились в бега, хотели укрыться в глухом кустарнике, сползающем в овраг. Половина полегла под огнем, остальные успели залечь.

Умирать в конце войны, пусть и проигранной, никто из них не хотел. Офицер замахал белым батистовым платком. Немцы вставали, поднимали руки, выбрасывали оружие, избавлялись от разгрузочных поясов и ремней, унизанных подсумками с боеприпасами. Они выходили к советским автоматчикам, опустив глаза, пристыженные, побитые. С героизмом и самопожертвованием у этих людей были явные проблемы.

Красноармейцы погнали пленных обратно в городок, к зданию бездействующего полицейского участка.

Чумазый как чушка «виллис» остановился на вершине холма. Старший лейтенант с угреватой несимметричной физиономией и крупными мозолистыми руками заглушил мотор, чтобы не транжирить горючее. Потом он вопросительно уставился на капитана, сидящего рядом.

— Перекур, — заявил тот. — Только по сторонам смотрите. Не к теще на блины приехали.

Заворошились двое парней на заднем сиденье. Оба в звании старших лейтенантов. Подтянутый смуглолицый красавчик с усами и худощавый невысокий очкарик с тонкими пальцами изнеженного пианиста.

Смуглый офицер закурил. Очкастый начал ругаться, махать рукой, прогонять напарника из машины. Этот странный субъект решительно не понимал, как можно поглощать этот зловонный дым, какое в этом удовольствие.

Алексей Саблин вылез из машины, подошел к краю холма. Он сильно изменился за два года, все еще прихрамывал, лицо отяжелело, под глазами залегли круги. Волосы прикрывали левый висок, все же вблизи шрамы на нем бросались в глаза. Некоторые движения давались ему с трудом, но на физическое состояние Алексей почти не жаловался.

Он стал каким-то молчаливым, задумчивым. Периоды погружения в себя могли меняться нервными срывами, нелогичной активностью, злостью. Саблин не знал, что служило тому причиной.