И, конечно же, с ней, а не у Стешки. Никому его не отдаст, не для того томилась и молилась…

– Хоть бы одним глазком взглянуть, какая она будет, победа, – помечтала о таком царском подарке именинница, глядя в небо.

Все знала Стеша:

– Думаю, она станет летняя. Летом война началась, летом, по правде жизни, и должна закончиться.

И когда все вроде согласились на эту красивость, Груня категорически отвергла прогноз:

– Не каркай! Этим летом фрица разбить уже не успеем, а тянуть до следующего – где ж силы взять? На Новый год! Давайте загадаем победу на Новый, 1944 год!

– Во карикатуры лежат, – усмехнулась недалекости ума у молодежи теперь уже баба Лялюшка. – Типун вам всем на язык. Природа зреет к осени. Вся работа – она до морозов. И у военных командиров тоже.

Про год не уточнила, подразумевался только этот, сорок третий, и все попробовали представить осенний вариант победы. Наверное, Левитан сообщит. Или даже сам Сталин. На весь город пир закатят. Вынесут все столы, поставят вдоль улицы и организуют пир из того, что у кого осталось. На такое дело и последнее не грех выставить.

Но эта осень – она слишком рядом, она сразу за августом, как за кустом, осталось-то всего полтора-два месяца до желтых листьев. Ох, не успеют командиры. А если на следующий год, то опять слишком долго ждать…

Примирила всех Варя, первой затеявшая этот разговор, и опять заглянув в самую суть:

– Главное, чтобы все живые вернулись. А мы бы потерпели.

«Потерпеть» становилось невмочь, но Груня охотно поддержала подругу:

– Потерпим. Хотя повыть иной раз так хочется… На всех русских баб, наверное, после этой войны целой луны не хватит. Точно не хватит!

Все снова посмотрели в небо. Нет на нем луны. И повыть не на что. А и впрямь не то что хочется этого, а просто грудь раздирает боль, скопившаяся внутри.

Чувствуя, что бригада и в самом деле начнет завывать от тоски и тяжкой доли, Наталья дотянулась до бабы Ляли, сунула ей в руки булавку:

– Баб Ляля, ты лучше прихвати мне рукав, а то нитки опять расползлись.

Однако спохватилась поздно, тоска уже разлилась среди женщин, и Стеша затянула:

Как бы мне, рябине, К дубу перебраться. Я б тогда не стала Гнуться и качаться…

Варя, как ни разомлела после работы на солнышке, при первых же строчках нашла в себе силы встать и отойти от певицы. Сделала вид, что ее занимает сбор букета. Груня толкнула морячку:

– Ты же обещала не дергать ее. Сколько можно?"

"– А я что? – не приняла обвинений Стеша, вполне обоснованно поделившись наблюдением. – У нас одна половина песен о несчастной любви мужиков, а вторая – про несчастную судьбу женщин. Любую сама затяни, будет или про нее, или про меня…

– Тогда тем более помолчала бы. Забудь про него!

Имя не произносилось, но всем и так было понятно, о ком речь.