– Этого больше никогда не повторится.

– Откуда ты знаешь?"

"Я закончил с птицей и поднял ее, чтобы полюбоваться силуэтом на потолке, где колыхались тени от снегопада.

– В следующий раз я стану больше, – сказал я.

Повернувшись к Октавии, я положил птицу ей под подбородок.

Октавия улыбнулась, а я натянул одеяло, укутывая ее.

– «Пифом» найдут, – продолжал я. – Не переживай.

Она уткнулась в меня носом и закрыла глаза.

– Не найдут.

– Почему ты так думаешь?

– Я загадала это на листе базилика, – объяснила Октавия. – Корабль-призрак.

Корабль-призрак. Я помолчал, не желая разрушать ее иллюзии.

Яхта оборудована системой слежения. Ее быстро найдут.

– Когда-нибудь я отыщу «Пифом», – заявила Октавия.

Ага, ясно.

Я опустил взгляд на Октавию, на ее черные ресницы, лежащие на бледных щеках, и на миг мне захотелось, чтобы ее мечты сбылись. Она воображала удивительные вещи, а у меня вообще не было воображения. Я не хотел, чтобы она стала такой, как я.

Придумывая приключения, Октавия словно попадала в другой мир.

Я поднял руку, чтобы убрать прядь волос с ее лба, но передумал.

Сглотнув комок в горле, я пристально посмотрел на Октавию.

– Можно мне с тобой? – прошептал я.

– В море нет ничего, что ты любишь, сухопутная крыса, – не открывая глаз, поддразнила она. – Никаких птиц.

Я отвернулся. Там есть птицы.

Мне никогда по-настоящему не хотелось отправиться куда-нибудь или увидеть мир. Мне нравилось быть дома… где угодно, лишь бы не сталкиваться с людьми или заводить новые знакомства.

Но если она собирается…

– Можно мне с тобой? – опять спросил я.

– Угу, – кивнула Октавия, зевая. – Но, чур, я капитан.

Я едва сдержал улыбку, наблюдая, как она засыпает.

На корабле или без него, Октавия была общепризнанным капитаном, и она это знала.

Встав, я плотнее укрыл ее одеялом, засунув края под матрас, чтобы оно не сползало.

Выпрямившись, я посмотрел на Октавию: под ее подбородком был зажат голубь-оригами. Фиолетовый синяк на руке, оставленный пальцами одного из похитителей, бросался в глаза, темнеющий на коже и заметный даже в тусклом лунном свете, проникающем через окно.

Я стиснул зубы, поправил узел галстука и пригладил волосы.

«Ты переживаешь по поводу того, что произошло?» – спросил дядя.

Я постоянно из-за всего переживал. Когда музыка звучала слишком громко. Когда собаки матери оставляли шерсть на моей кровати. Когда Марина готовила блюдо по-другому, а ведь я надеялся, что она всегда будет готовить его так, как мне нравилось.

Я смотрел, как спит Октавия.

Я переживал, когда у меня что-то отнимали.

Но это касалось не всего, что у меня было.

Я поднял руку, рассматривая грязь под ногтем.

При помощи ногтя другого – большого – пальца я извлек ее и заметил, что она красная.