Эта грузная хмурая женщина лишь с виду была грозной, на деле — размякала, как воск, едва видела своих козочек. Любила больше жизни.

Нянька вдруг будто опомнилась, отстранилась. Принялась разом поправлять оба платья:

— Смяла! Господь всемогущий! Смяла! Такую красоту!

Теофила все поправляла и поправляла несуществующие заломы, но Джулия слишком хорошо ее знала, чтобы не понимать, что пожилая женщина места себе не находит. С тех самых пор, как узнала, что едет тиран Альфи. При Марене нянька хоть как-то держалась, но вечерами рыдала по углам, когда думала, что никто не видит. Джулия иногда заставала ее, когда искала по дворцу Лапу.

Теофила и теперь пыталась крепиться, но ничего не выходило. Едва она взглянула на Марену — снова залилась слезами. Снова сгребла в объятия, наплевав на платье:

— Горлинка моя! Будто сам чистый ангел с небес спустился. И подумать только — для кого! Уж, говорят, в Винные ворота въехал.

Внутри оборвалось. Джулия настороженно взглянула в лицо Марены и поняла, что нянька вот-вот все разбередит, и успокоить сестру, может, больше и не удастся. Не время рыдать. Не помочь слезами. Она схватила Теофилу за толстую руку:

— Довольно, нянюшка! Не время теперь! Не хочешь же ты, чтобы мы вышли малодушными да раздавленными? У нас тоже достоинство есть. Мы из семьи Ромазо. Не скотницы, чтобы на людях рыдать. Должно вынести — так мы это вынесем.

Нянька разом угомонилась, посмотрела на Джулию переменившимся взглядом, покачала головой:"

"— Вот порой гляжу я на тебя, горлинка моя… и будто матушку вашу покойную вижу. И откуда только из тебя, моей деточки, слова такие вылетают? Теперь уж только об одном и молю, чтобы хоть тебе хороший муж достался. — Она сглотнула ком в горле: — Идти нужно. Сеньора Паола велела обеих вести.

Джулия взглянула на побелевшую разом Марену, поймала ее ледяные пальцы:

— Я обещала, помнишь?

Та лишь одеревенело кивнула.

Шли, как на плаху, в настороженном молчании. Лишь стучали каблучки и шуршали юбки. Джулия все время держала сестру за руку, и казалось, что с каждым шагом эта безвольная рука леденела, леденела, пока не превратилась в кусок самого настоящего обжигающего льда.

Паола ждала их внизу, у лестницы, которая вела на балкон над парадным входом. Разодетая в пурпурный бархат, нарумяненная. Даже ее острые черты как-то приятно округлились. Но ничто не могло изменить поджатых губ и колкого взгляда. Брат будет встречать проклятого гостя внизу, а женщин представят после, в большом зале. Но присутствовать при въезде должно, иначе это сочтут оскорблением.

Вслед за Паолой вышли на балкон, обнесенный изящной колоннадой. В Лимозе темнело рано, и над городом уже царила прохладная ночь.