Словно Азат укутан несколькими слоями доспехов, которые скрывают нежную кожу.

И сейчас он чуть-чуть поднял забрало железного покрова.

Он не замечает моего пристального внимания, ощущается, что полностью поглощен встречей со своим детством, неожиданной и приятной.

Так я, бывало, увлекалась в Стокгольме, когда случайно попадала в маленькую кофейню неподалеку от дома и покупала канебулле — булочки с корицей, которые, как говорила наша учительница, обожал Карлсон… Один их аромат навевал невероятное томление, нежность вперемешку с легкой печалью. Нежность — потому что это мое детство, его вкус и запах. А печаль… Ну да, ровно потому же.

«А ведь я никогда больше не побываю там, — неожиданно приходит осознание ситуации, как будто мало мне напряжения и боли, — никогда не пройдусь по улицам, не спущусь в метро, не попробую канебулле…»

Боль накрывает настолько острой волной, что я невольно сглатываю подступившие слезы.

И смотрю на внимательно изучающего старинный фонарь Азата уже без флера понимания и сочувствия.

Не осталось ничего от того любопытного мальчика, играющего в пещеру неведомого мне Тома Сойера. И не осталось ничего от той маленькой девочки, обожающей булочки с корицей и верящей, что родители ее любят.

Мы теперь — те, кто мы есть.

Я — наивная дурочка, попавшая в западню.

А он…

Он — мой тюремщик. Мой палач.

Зверь.

— Ты чего, сладкая? — оказывается, зря я посчитала, что Азат сильно увлечен встречей со своим прошлым! Все он видит, все замечает!

И мое изменившееся лицо тоже заметил!

— Ничего… — вру я, отворачиваясь, — тут… Странно. Может, пойдем уже наружу?

— Да, пошли… — он щелкает фонарем… И тот неожиданно загорается!

— Ого! Ну надо же, работает! — белозубо улыбается Азат, начиная водить фонарем по стенам и сводам пещеры, — смотри! Как красиво!

Я послушно смотрю вверх, соглашаясь, что и в самом деле красиво. Очень красиво.

— У нас на всем пути следования до пещеры были такие заначки, — говорит Азат.

— До нее далеко?

— Нет, пошли!

Он забывает о том, что хотел уходить, и опять тащит меня за собой. И я не противлюсь. Минута слабости позади, и теперь я и сама не хочу назад.

Чем дольше мы тут пробудем, тем больше у меня будет времени.

До первой брачной ночи.

И, может, Зверь умается и перенесет ее на завтра? Или я… У меня будет повод заявить, что устала!

А что? Хороший выход! Засну в машине, пусть несет меня в комнату.

Я уже поняла, что спящую и обессиленную меня никто трогать не будет, а потому это прекрасный шанс протянуть время.

Конечно, так поступать — словно оттягивать смертную казнь… Бессмысленно. Но скажите это тем, кто ловит последние глотки воздуха перед гибелью.

Мы идем в глубь пещеры, фонарь, мощный и тяжеловесный, светит довольно ярко, и я успеваю любоваться стенами и сводом.