А я, ясен хрен, тоже особо никуда не рвусь, так что отправляюсь на кухню в поисках каких-нибудь продуктов, которые могла бы приготовить сама.

Изучив все овощи и всякую заграничную дрянь со странными названиями, которую я никогда даже не видела, не говоря уж о том, чтобы попробовать, я откапываю старую упаковку замороженных вафель. Кажется, что они покрыты белесыми разводами, но мне все равно. Я ведь не из тех, кто никогда не ел старую или просроченную еду, про которую люди с уверенностью заявляют, будто она еще нормальная.

У меня дома ничего не залеживалось, но все, что передавали из церкви, было по меньшей мере на неделю старше даты «употребить до». Единственное, что нам удавалось получить непросроченным, – это молоко.

В дни пожертвований за ними всегда ходила именно я. Так как я была одиноким ребенком в очереди, где в основном стояли взрослые, сердобольные люди очень мне сочувствовали и давали больше, чем остальным, включая то, что, по их мнению, могло хоть немного меня порадовать. Так и было. Дополнительная коробка полуслежавшейся крупы или банка варенья и дешевого арахисового масла и вправду безмерно радовали меня, а иногда и мой рот, когда одна ложка чего-либо из перечисленного помогала мне пережить целый день дома, пока я снова не шла в школу, где у меня было трехразовое питание в столовой.

И все же я прекратила ходить в центры пожертвований, когда увидела там одну из других мам из моего трейлерного парка. Она была там со своим младшим ребенком, и они ничего не получили, потому что продуктов на всех не хватило.

Однажды я слышала, как моя мама попыталась склонить ее к проституции, вот только она не умела так крутиться, как моя мама, чтобы покупать себе наркотики. Нет, вместо этого она продавала свои талоны на еду. А без еды от церкви ее детям просто нечего было есть. Сама она никогда не испытывала голода, потому что крепко сидела на игле. Так что я сомневаюсь, что она вообще замечала, когда ее дети бродили у соседних домов в надежде, что их пригласят зайти и поесть, а им так везло далеко не всегда.

Им было всего пять и семь лет. Мне было девять.

В тот день я оставила свою коробку у них на крыльце.

Мне кажется, именно в этот момент я осознала, что другим людям может житься еще хуже, чем мне.

Если бы я могла вернуться туда и забрать всех тех детишек, я бы это сделала.

Люди думают, что придет служба опеки и спасет малышей, но это случается только тогда, когда кто-то озаботится тем, чтобы им позвонить. К сожалению, большинство из нас этого не делает. Окружающие сами могут быть замешаны в чем-то дерьмовом, и они не хотят, чтобы кто-то узнал об их делишках, так что рты остаются закрытыми, когда, наверное, не должны бы.