— Когда он ее убил, она ждала ребенка! Она ждала ребенка от другого, Ярослав!

— Тише, солнце, тише, — какое отчаянье сейчас плескалось в ее глазах. Самарский видел — она пытается противостоять собственным словам, произнося каждую новую фразу, сама удивляется, а потом опускается все глубже в трясину этого отчаянья.

— Я ненавидела ее всю жизнь… — не пытаясь вырваться, Саша закрыла лицо руками, заглушая собственный отчаянный шепот. — Я ненавидела ее всю жизнь за то, что она меня бросила… Я ненавидела ее все жизнь!

— Ты не знала.

— А они ехали тогда ко мне, он убил их, когда она ехала ко мне! Боже… — лучше б она не выбралась из того подвала.

Лучше б навсегда осталась там. Лучше б законно попала в ад, там было бы легче, там боль была бы физической, потому что с тем, что чувствует сейчас, жить она не сможет все равно.

— Ты не знала, Саша, ты ничего не знала, — больше, он не услышал от нее в ту ночь почти ни слова. Она замкнулась. Замкнулась глубже, чем делала это хоть когда-то. Отгородилась от него и от всего мира в своем отчаянье, в мире собственного горя и стыда."

"И именно этого он когда-то так боялся, этому так сопротивлялся.

Она не готова. Нельзя быть готовой узнать, что человек, которого любила всю жизнь, оказался убийцей. Нельзя быть готовой к тому, что он лишил жизни женщину, которой клялся у алтаря в вечной любви. Нельзя найти оправдание себе за то, что презирала всю жизнь мать, считая, что она тебя бросила. Нет смысла просить прощение у нее сейчас, нет смысла плакать теперь, когда столько лет заставляла себя ее ненавидеть. Нельзя просить прощения за то, что оплакивала его — убийцу матери.

Яр помнил, как когда-то побывал на том мосту.

Помнил, как гадко стало у него на душе, а теперь эта тонна грязи вылилась в ее открытую душу. И пусть его «Ты не знала», сейчас не могло бы облегчить ее страдания, но разве было хоть что-то, что смогло бы?

* * *Ночь отчаянья рано или поздно должна была закончиться. Плакать вечно — невозможно, хоть и жутко хочется. Утро Саша встретила в палате совершенно одна. Она сама попросила Ярослава уйти. Не могла находиться в одной комнате с ним. Не могла смотреть на него. Не могла чувствовать рядом с собой. Слишком гадко, слишком гадко ей самой находиться в своем теле, чтобы сил хватило еще и ему позволять быть рядом.

Саша не помнила, как заснула, не знала, сколько спала, но открыв глаза, увидела, что за окном идет снег. Настоящие белые хлопья, огромные, мягкие, укрывали землю холодным покрывалом. Но эта красота не тронула душу. Кажется, ничто больше не сможет тронуть то, что осталось от души.

— Александра Константиновна, — в палату вошел доктор, тепло улыбнулся, взял в руки папку, висевшую до того в ногах кровати.