— робко спрашиваю я. — Вдруг его скоро выпустят?

— Ника… — она вздыхает и качает головой, словно я такая же несмышлёная, как и её дочь. — Посадить человека куда легче, чем вытащить его из-за решётки. Для этого нужно время.

Я обхватываю ладонями чашку с остывшим чаем и пытаюсь сморгнуть появившиеся в уголках глаз слёзы.

— Скажи, а я смогу как-то попасть к нему?

— Шутишь? Нет конечно, — фыркает сестра Глеба. — Адвокат не может выбить свидание даже для меня, а ты… ты, увы, для него никто.

Никто…

Это слово неприятно царапает слух. Хочется скривиться и сказать что-то в ответ, но я молчу, потому что не вижу смысла доказывать обратное.

Она просто не знает, что у нас с Глебом всё серьёзно. Уверена, что Воронцов не делился с сестрой своими планами. В них мы жили бы долго и счастливо, и Света всё увидела бы потом. Увидела и поняла, что я важна для него. Я не никто.

— Я вообще не понимаю, как так вышло! — Света яростно тушит окурок в пепельнице и закрывает окно.

Запах никотина оседает на моей одежде и волосах. Я обнимаю себя руками за плечи и в этот самый момент понимаю, что мне нужно всё ей рассказать. От и до. Вдруг это хоть как-то поможет делу? Адвокат узнает, что Воронцова прессуют сверху, и сможет что-то предпринять.

— Я могу рассказать как, — произношу хрипло.

Света вскидывает брови и удивлённо на меня смотрит. Я не поднимаю взгляд, потому что боюсь увидеть в её глазах презрение и осуждение. Это заслуженно, ведь на её месте я смотрела бы точно так же.

— Он просто перешёл дорогу не тем людям.

Я нервно закусываю губу и продолжаю говорить. Слова льются из меня нескончаемым потоком. Я каюсь, прошу прощения, плачу… Света молчит, не выдаёт ни единой эмоции, что обижена на меня или злится.

Она просто поднимается с места и вновь подходит к окну, вставляя тонкую ментоловую сигарету себе в губы. Я вижу, как дрожат её руки, как она терзает губы и отстукивает ногой быстрый ритм.

— Теперь всё понятно. Я слышала про Захарова много отрицательного. Взяточник он, но давно и прочно сидит на своём месте.

— Он и Рому хочет к себе устроить, — зачем-то говорю я.

— Ясно, Ник. Спасибо, что сказала, я подумаю, что с этим можно сделать, и можно ли вообще. Нам остаётся только набраться терпения и ждать.

— Свет, а можно я буду звонить тебе и спрашивать, как идут дела?

— Можно конечно.

Звони когда угодно.

Я приезжаю домой на такси. Прикрываю дверь, обессиленно сползаю по стенке и, обхватив руками колени, начинаю плакать навзрыд. Сестра Глеба сказала, что слезами горю не поможешь, и это так, но сейчас я не могу вести себя иначе, пока он там, а я здесь. Сплю в тёплой постели, ем ту пищу, которую захочу, и неограниченно передвигаюсь в любом направлении, в то время как Воронцову всё это недоступно. Как часто мы не ценим свободу.