— Деда, ты опять?!

— Новые друзья, новые условия — это совсем другая жизнь, Ева. А ты цепляешься за старое. — Казалось, что дед меня совсем не слышал. Он устал. Устал жить."

"Деду сейчас восемьдесят два. Он поздно женился, а мама родилась, когда ему стукнуло сорок. Дед с юности занимался любительским хоккеем, и никогда не бросал тренировки, даже став старше. Его увезли на скорой прямо с игры. Всегда живой, подтянутый, бодрый, веселый. Хоккейная лига пенсионеров — так в шутку он называл свое увлечение. Для него оказаться прикованным к постели, было хуже смерти. Бабушке стоило огромных усилий не дать погаснуть искре жизни в его глазах. Она всегда повторяла, что пока горят глаза — человек жив. А потом не стало бабушки. Я была маленькой, и липучкой цеплялась за деда, можно сказать, выросла на его руках. Мама, как могла, старалась использовать все доступные возможности для его реабилитации: выбивала путевки в санатории, вставала на очередь на бесплатное лечение, записывала на массажи. А я для него оставалась той искоркой, которая не давала погаснуть огню в сердце, и которую он в последнее время так старался отправить в новый дом отчима.

— Но с тобой мне гораздо лучше. Правда. И потом здесь у меня тоже есть друзья.

— Ты сейчас про свою вертихвостку? — Деду никогда не нравилась Вика.

— Ага. Мы помирились. — Я невольно сморщилась от произнесенной полуправды.

— Надолго? — прозвучало не очень весело.

Дед как никто другой знал сколько раз, даже не в неделю, а в день, мы могли с Красновой поругаться.

— Не знаю, — ответила я беспечно.

— Ох, Ева, Ева. Вот не на кого тебя оставить…

— А ты и не оставляй! — Я потерлась носом о мягкую ткань дедовской рубашки. — Ты ел?

— Конечно. Я вареники сварил. Твои любимые.

— Деда! — Я прижалась крепче. — Ты самый лучший дед на всей планете! — И это была абсолютнейшая правда.

Стояла глубокая ночь, а я все никак не могла уснуть. Сначала переписывалась с Красновой, обсуждая выпускной и планы на лето. А потом, когда даже Вика сдалась, я вспомнила разговор с дедом, на минутку представив, как сложилась бы моя жизнь, если бы я переехала в давно приготовленную для меня комнату. Павел Васильевич относился ко мне хорошо, да и с Максом у нас, вроде как, получилось найти общий язык. По крайней мере, он не относился ко мне с высокомерием или как к бедной родственнице. Но теперь не это было главным. На данный момент меня волновало соседство Макарского. С одной стороны, ничего особенного. Не думаю, что после моего отъезда он хотя бы раз вспомнил обо мне. А с другой — что-то мне подсказывало, что с таким соседством просто не будет.

Я никак не могла понять, какие чувства он во мне пробуждал.