Те, кто у неё был, хотел добавить Давид, но осёкся, вдруг подумав…

— Да ну, нет, — сказал он вслух, мотнув головой. В двадцать один девственница — это нонсенс.

— Простите, — отозвалась стюардесса на его реплику.

— Это я так, тихо сам с собою, — улыбнулся ей Давид.

Девушка, забрав у него пальто, профессионально улыбнулась:

— Приятного полёта, Давид Борисович!

— Благодарю! — откинулся на широкую спинку кресла Давид. Вытянул ноги.

Он планировал поработать в полёте, но какая работа, когда в голове одна Алекс Квятковская.

Какая, блин, работа, если ему словно разворотили грудную клетку.

Во рту до сих пор ощущался вкус её кофе. Жаль, что не поцелуя. Жаль, что…

Дурак! Сам себя оборвал Давид на полуслове. Дурак, что думал, будто завершит начатое и на этом всё закончится — он её забудет, выкинет из головы. Нет, стало ещё хуже: он метался.

Между адом и раем. Между ненавистью к ней и её семейке и желанием забрать её у них и оставить себе.

Ну, ладно полтора месяца он напрягался, что она залетела. Ну, сейчас-то уже можно её забыть?

А не выходило. Да и не хотелось, чего уж.

Глава 22

Хотелось думать о ней, представлять, помнить и раз за разом прокручивать в голове их недолгие встречи. Гадать, что она сейчас делает, о чём думает, мечтает. Читает? Или уже пишет свою книжку? Она так смутилась, словно уже начала, и он был героем её романа.

«Господи, как же глупо, — усмехнулся Давид, закрывая глаза и удобнее устраивая голову в кресле. — Бывает же такое — подсесть, как на наркотик, на нелепую девчонку».

На девчонку, что ему надо бы презирать, сторониться, ненавидеть. Дочь заклятого врага. Дочь человека, от которого он хотел оставить мокрое место. Давид заведомо знал, что сделает ей больно, и злился, что она не на его стороне. Что их встреча в его офисе ничему её не научила. Она не сделала выводы, да и вообще, похоже, ничего не поняла.

«Вот дал же бог встретить именно её», — провёл он по лицу рукой.

И сам не знал, что его больше убивало: что она наивная дурочка, или что он… Как же это называется, когда кем-то словно заболеваешь? Куда ни обернёшься — она, о чём ни подумаешь — она, что бы ни приснилось — о ней. Когда никого, кроме неё, не хочешь. Во всех смыслах этого дурацкого слова. Кажется, влюбиться? Если бы он умел любить. Если бы не знал, какое он зло, и сколько горя ей принесёт в любом случае: и если даст и если не даст волю чувствам.

Лучше, если не даст.

С мыслями о ней он и уснул. И проснулся, когда самолёт пошёл на посадку.

Машина, что встретила Давида, была поменьше той, что его провожала. И водитель попроще, погрубее. Да, собственно, и водителем он был лишь потому, что сидел за рулём.

— Ну что там наш клиент? — спросил Давид.

— Дозревает, — ответил тот.