— О чем это «об этом»? — скалюсь, наблюдаю в зеркале, как сам же собираю хлопковую ткань под охуительно круглой грудью. — Это че такое? — киваю в зеркало.

— Трусы. Чтобы спать…

— Чьи?

— Твои…

Вдохнув, одной мощной струей прогоняю воздух по всему телу. До пяток и обратно. В паху он задерживается и пытается хоть как-то реанимировать член, который по весу превращается в гранитный обрубок. Пробую малеха пообтесать его об мягкие ягодицы. Приятно, черт возьми.

— Небрезгливая, значит? Раз трусы мои надела, — удовлетворенно произношу.

Боксеры смотрятся на стройных бедрах как белоснежные шорты.

— Пф. Еще какая брезгливая… Я новые взяла. Из пачки. Там, на полке.

— Значит, неэкономная…

— Угу, — смеется.

— Разбазариваешь народное имущество, — ворчу.

Пусть носит, если хочет.

Резко повернув Нику к себе, впиваюсь в еще влажные от воды губы. Кусаю язык и чувствую, как она сдается. Приподнимается и обнимает мою голову. Отвечает на поцелуй со всем девичьим пылом.

— У меня крыша от тебя едет, Мандаринка, — мычу. Как сосунок, ей-богу.

— Зато мозги проветришь, — шепчет.

— Блядь…

Склоняюсь и прикусываю ее нижнюю губу. Плотно обхватив ягодицы, соединяю промежность со своим пахом. Чтоб не издевалась…

— Костя… Олегович, — пищит, пытаясь вырваться. — Надеюсь, там у тебя не гангрена? От ангины может быть осложнение.

— Хочешь посмотреть?

— Я могу… ну… — краснеет. — Руками... тебе...

Вздыхаю, разглядывая ее светящееся стыдом лицо. Совсем малолетка она!..

— Хорошо, что не ногами, — ворчу. — Не надо, Ника.

— Я хотела...

— Ни-ка, блин, — давлю интонацией. — Остановись. Богом прошу.

Я уже был один раз обкончавшимся в штаны скорострелом. Престарелым скорострелом, в ее понимании. Забил, как дебил, в свои же ворота. Следующий гол будет только в распахнутые райские врата…

— Умылась, малышка? — спрашиваю, царапая подбородком тонкую кожу на виске.

— Ага.

— Ну, беги… Спи...

Когда дверь закрывается, распечатываю ширинку и снова ссу так, будто из меня стразы Сваровски вываливаются. Больно, сука!..

Сбежав по лестнице, проверяю входную дверь и вырубаю свет в прихожей. Антоха тоже снимает футболку.

— Может, я на раскладушке посплю? Неудобно как-то.

— Да не, мне полезно на твердом. Не парься.

Гребаная Мэри Поппинс со своим этикетом.

Тишина и темнота довольно быстро надоедают.

Девчонки в спальне громко хихикают, а я вспоминаю Нику. В малейших, самых грязных подробностях представляю, что с ней сделаю уже завтра и сгибаю одну ногу в колене, чтобы пах случайно не пробил потолок.

Антоха тяжело вздыхает.

— Пиздец…

— Помиритесь, — успокаиваю.

— Да я не за это переживаю. Мне ж теперь всю жизнь Генриетту Аркадьевну припоминать будут. А я даже ее лица не помню.

— М-да.

— Это у нас фетиш такой. Чтоб не скучать, — тут же объясняется.