Только рассуждений про его шлюх сейчас не хватает. Хотя почему шлюхи? Там могли быть и вполне приличные девушки, не стоит их оскорблять.

Я смотрю на Рустама. Сжимаю кулаки. До чего же сильно хочется врезать ему, причинить серьезные страдания. За все его измены. За все предательства.

— Знаешь, ты мог бы меня дождаться, — выпаливаю на одном дыхании. — Я же тебя ждала. Никого к себе не подпускала. Да я и не думала ни о чем таком. Ничего не хотела. Меня бы мигом стошнило от чужих прикосновений.

— Юля, — он проводит большим пальцам по моей скуле.

Дергаюсь, отворачиваюсь от него. Однако Рустам берет мой подбородок в захват и заставляет повернуться, опять встретиться взглядом. Он действует с обманчивой мягкостью.

— Твоя ревность мне в кайф, — произносит отрывисто. — Как любое твое чувство. Но тебя эта ревность жрет изнутри. Отравляет.

— Я не ревную, — бормочу гневно. — Просто ты вечно…

Договорить я не успеваю. Муж усаживается на кровать и усаживает меня сверху, перемещает с матраса к себе на колени.

Теперь злиться чертовски трудно. Его запах одурманивает. Жар его горячего и сильного тела оказывает гипнотическое воздействие.

— Ты правда не понимаешь? — хриплый голос будоражит. — У меня никогда не было других женщин. Только ты. Взяла сразу. Вмиг. С мясом и до костей.

— Ну почему это? — фыркаю. — Были. Я сама твоих женщин видела довольно близко. Еще и в действии. Поэтому хватит отпираться.

— Не женщины, — чеканит он. — Тени. Мне было наплевать, кого раскладывать и как. Плевать на лица. Плевать на тела. Каждая проходила мимо.

— Ты всегда выбирал блондинок, — выдаю ядовито.

— Они чаще попадали под руку, — бросает небрежно.

Гад. Умудряется перехватить мое запястье, избегает звонкой пощечины. Еще и хохочет, как же раздражающе он хохочет! Громко. Хрипло. Страшно? Мороз пробегает вдоль позвоночника.

Рустам резко перестает смеяться. Изменяется в лице. Его черты как будто заостряются, становятся гораздо мрачнее и резче.

— Юля, если бы ты знала, как близок я был к насилию, — говорит он. — Сколько раз бродил возле твоего дома, наматывал круг за кругом. Забирался на деревья, наблюдал, следил за твоим окном. Глазами жрал контуры твоей фигуры. А тронуть не мог. Дико хотел. Но не смел. Сколько раз мечтал внутрь ворваться. Дверь снести, разбить стекло. Кто бы мне помешал? Ворваться в твою спальню, сдернуть одеяло, содрать чертову пижамку и взять то, что принадлежит мне по праву.

— Пижамку? — прочищаю горло.

— Да, я знал, в чем ты спишь. Лазил на подоконник. Иногда и внутрь спальни пробирался, если ты забывала закрыть щеколду. Бывало даже сдергивал одеяло, рассматривал, только лапать не решался. Ты всегда таскала эти гребаные закрытые пижамы. Бесформенные. С дурацкими бубонами.